Стих пепел андрея белого

Закрыть ... [X]

Пепел

Андрей Белый ПЕПЕЛ

   Посвящаю эту книгу памяти Некрасова

Что ни год — уменьшаются силы, Ум ленивее, кровь холодней… Мать-отчизна! Дойду до могилы, Не дождавшись свободы твоей! Но желал бы я знать, умирая, Что стоишь ты на верном пути, Что твой пахарь, поля засевая, Видит ведренный день впереди, Чтобы ветер родного селенья Звук единый до слуха донес, Под которым не слышно кипенья Человеческой крови и слез.

Н.А. Некрасов

   3. Н. Гиппиус

   Довольно: не жди, не надейся —

   Рассейся, мой бедный народ!

   В пространство пади и разбейся

   За годом мучительный год!


стих пепел андрея белого

   Века нищеты и безволья.

   Позволь же, о родина мать,

   В сырое, в пустое раздолье,

   В раздолье твое прорыдать —


   Туда, на равнине горбатой,—

   Где стая зеленых дубов

   Волнуется купой подъятой,

   В косматый свинец облаков,


   Где по полю Оторопь рыщет,

   Восстав сухоруким кустом,

   И ветер пронзительно свищет

   Ветвистым своим лоскутом,


   Где в душу мне смотрят из ночи,

   Поднявшись над сетью бугров,

   Жестокие, желтые очи

   Безумных твоих кабаков,—


   Туда, — где смертей и болезней

   Лихая прошла колея,—

   Исчезни в пространство, исчезни,

   Россия, Россия моя!


   Июль 1908

   Серебряный Колодезь

   Г. А. Рачинскому

   Снова в поле, обвеваем

   Легким ветерком.

   Злое поле жутким лаем

   Всхлипнет за селом.


   Плещут облаком косматым

   По полям седым

   Избы, роем суковатым

   Изрыгая дым.


   Ощетинились их спины,

   Как сухая шерсть.

   День и ночь струят равнины

   В них седую персть.


   Огоньками злых поверий

   Там глядят в простор,

   Как растрепанные звери

   Пав на лыс-бугор.


   Придавила их неволя,

   Вы — глухие дни.

   За бугром с пустого поля

   Мечут головни,


   И над дальним перелеском

   Просверкает пыл:

   Будто змей взлетает блеском

   Искрометных крыл.


   Журавель кривой подъемлет,

   Словно палец, шест.

   Сердце Оторопь объемлет,

   Очи темень ест.


   При дороге в темень сухо

   Чиркает сверчок.

   За деревней тукнет глухо

   Дальний колоток.


   С огородов над полями

   Взмоется лоскут.

   Здесь встречают дни за днями:

   Ничего не ждут.


   Дни за днями, год за годом:

   Вновь за годом год.

   Недород за недородом.

   Здесь — немой народ.


   Пожирают их болезни,

   Иссушает глаз…

   Промерцают в синей бездне —

   Продрожит — алмаз,


   Да заря багровым краем

   Над бугром стоит.

   Злое поле жутким лаем

   Всхлипнет; и молчит.


   1908

   Серебряный Колодезь

   Д.В. Философову

   За мною грохочущий город

   На склоне палящего дня.

   Уж ветер в расстегнутый ворот

   Прохладой целует меня.


   В пространство бежит — убегает

   Далекая лента шоссе.

   Лишь перепел серый мелькает,

   Взлетая, ныряя в овсе.


   Рассыпались по полю галки.

   В деревне блеснул огонек.

   Иду. За плечами на палке

   Дорожный висит узелок.


   Слагаются темные тени

   В узоры промчавшихся дней.

   Сижу. Обнимаю колени

   На груде дорожных камней.


   Сплетается сумрак крылатый

   В одно роковое кольцо.

   Уставился столб полосатый

   Мне цифрой упорной в лицо.


   Август 1904

   Ефремов

   Муни

   Здравствуй,—

   Желанная

   Воля —

   Свободная,

   Воля

   Победная,

   Даль осиянная,—

   Холодная,

   Бледная.

   Ветер проносится, желтью травы колебля,—

   Цветики поздние, белые.

   Пал на холодную землю.

   Странны размахи упругого стебля,

   Вольные, смелые.

   Шелесту внемлю.

   Тише…

   Довольно:

   Цветики

   Поздние, бледные, белые,

   Цветики,

   Тише…

   Я плачу: мне больно.

   Август 1904

   Серебряный Колодезь

   Кублицкой-Пиoттyx

   Вот ночь своей грудью прильнула

   К семье облетевших кустов.

   Во мраке ночном утонула

   Там сеть телеграфных столбов.

   Застыла холодная лужа

   В размытых краях колеи.

   Целует октябрьская стужа

   Обмерзшие пальцы мои,

   Привязанность, молодость, дружба

   Промчались: развеялись сном.

   Один. Многолетняя служба

   Мне душу сдавила ярмом.

   Ужели я в жалобах слезных

   Ненужный свой век провлачу?

   Улегся на рельсах железных,

   Затих: притаился — молчу.

   Зажмурил глаза, но слезою —

   Слезой овлажнился мой взор,

   И вижу: зеленой иглою

   Пространство сечет семафор.

   Блеснул огонек, еле зримый,

   Протяжно гудит паровоз.

   Взлетают косматые дымы

   Над купами чахлых берез.

   1908

   Москва

   Эллису

   Поезд плачется. В дали родные

   Телеграфная тянется сеть.

   Пролетают поля росяные.

   Пролетаю в поля: умереть.


   Пролетаю: так пусто, так голо…

   Пролетают — вон там и вон здесь —

   Пролетают — за селами села,

   Пролетает — за весями весь; —


   И кабак, и погост, и ребенок,

   Засыпающий там у грудей: —

   Там — убогие стаи избенок,

   Там — убогие стаи людей.


   Мать Россия! Тебе мои песни,—

   О немая, суровая мать! —

   Здесь и глуше мне дай, и безвестней

   Непутевую жизнь отрыдать.


   Поезд плачется. Дали родные.

   Телеграфная тянется сеть —

   Там — в пространства твои ледяные

   С буреломом осенним гудеть.


   Август 1908

   Суйда

   С.Н. Величкину

   Окрестность леденеет

   Туманным октябрем.

   Прокружится, провеет

   И ляжет под окном,—


   И вновь взметнуться хочет

   Большой кленовый лист.

   Депешами стрекочет

   В окне телеграфист.


   Служебный лист исчертит.

   Руками колесо

   Докучливое вертит,

   А в мыслях — то и се.


   Жена болеет боком,

   A тут — не спишь, не ешь,

   Прикованный потоком

   Летающих депеш.


   В окне кустарник малый,

   Окинет беглый взгляд —

   Протянутые шпалы

   В один тоскливый ряд,


   Вагон, тюки, брезенты

   Да гаснущий закат…

   Выкидывает ленты,

   Стрекочет аппарат.


   В лесу сыром, далеком

   Теряются пески,

   И еле видным оком

   Мерцают огоньки.


   Там путь пространства чертит…

   Руками колесо

   Докучливое вертит;

   А в мыслях — то и се.


   Детишки бьются в школе

   Без книжек (где их взять!):

   С семьей прожить легко ли

   Рублей на двадцать пять: —


   На двадцать пять целковых —

   Одежа, стол, жилье.

   В краях сырых, суровых

   Тянись, житье мое!—


   Вновь дали мерит взором —

   Сырой, осенний дым

   Над гаснущим простором

   Пылит дождем седым.


   У рельс лениво всхлипнул

   Дугою коренник,

   И что-то в ветер крикнул

   Испуганный ямщик.


   Поставил в ночь над склоном

   Шлагбаум пестрый шест:

   Ямщик ударил звоном

   В простор окрестных мест.


   Багрянцем клен промоет —

   Промоет у окна.

   Домой бы! Дома ноет,

   Без дел сидит жена,—


   В который раз, в который,

   С надутым животом!..

   Домой бы! Поезд скорый

   В полях вопит свистком;


   Клокочут светом окна —

   И искр мгновенный сноп

   Сквозь дымные волокна

   Ударил блеском в лоб.


   Гремя, прошли вагоны.

   И им пропел рожок.

   Зеленый там, зеленый,

   На рельсах огонек…—


   Стоит он на платформе,

   Склонись во мрак ночной,—

   Один, в потертой форме,

   Под стужей ледяной.


   Слезою взор туманит.

   В костях озябших — лом.

   А дождик барабанит

   Над мокрым козырьком.


   Идет (приподнял ворот)

   К дежурству — изнемочь.

   Вдали уездный город

   Кидает светом в ночь.


   Всю ночь над аппаратом

   Он пальцем в клавиш бьет.

   Картонным циферблатом

   Стенник ему кивнет.


   С речного косогора

   В густой, в холодный мрак —

   Он видит — семафора

   Взлетает красный знак.


   Вздыхая, спину клонит;

   Зевая над листом,

   В небытие утонет,

   Затянет вечным сном


   Пространство, время. Бога

   И жизнь, и жизни цель —

   Железная дорога,

   Холодная постель.


   Бессмыслица дневная

   Сменяется иной —

   Бессмыслица дневная

   Бессмыслицей ночной.


   Листвою желтой, блеклой,

   Слезливой, мертвой мглой

   Постукивает в стекла

   Октябрьский дождик злой.


   Лишь там на водокачке

   Моргает фонарёк.

   Лишь там в сосновой дачке

   Рыдает голосок.


   В кисейно-нежной шали

   Девица средних лет

   Выводит на рояли

   Чувствительный куплет.


   1906–1908

   Серебряный Колодезь

   Т.Н. Гиппиус

   Жандарма потертая форма,

   Носильщики, слезы. Свисток —

   И тронулась плавно платформа;

   Пропел в отдаленье рожок.

   В пустое, раздольное поле

   Лечу, свою жизнь загубя:

   Прости, не увижу я боле —

   Прости, не увижу тебя!

   На дальних обрывах откоса

   Прошли — промерцали огни;

   Мостом прогремели колеса…

   Усни, мое сердце, усни!

   Несется за местностью местность —

   Летит: и летит — и летит.

   Упорно в лицо неизвестность

   Под дымной вуалью глядит.

   Склонилась и шепчет: и слышит

   Душа непонятную речь.

   Пусть огненным золотом дышит

   В поля паровозная печь.

   Пусть в окнах — шмели искряные

   Проносятся в красных роях,

   Знакомые лица, дневные,

   Померкли в суровых тенях.

   Упала оконная рама.

   Очнулся — в окне суетня:

   Платформа — и толстая дама

   Картонками душит меня.

   Котомки, солдатские ранцы

   Мелькнули и скрылись… Ясней

   Блесни, пролетающих станций

   Зеленая россыпь огней!

   Август 1905

   Ефремово

   Г. А. Рачинскому

   Вокзал: в огнях буфета

   Старик почтенных лет

   Над жареной котлетой

   Колышет эполет.

   С ним дама мило шутит,

   Обдернув свой корсаж,—

   Кокетливо закрутит

   Изящный сак-вояж.

   А там — сквозь кустик мелкий

   Бредет он большаком.[1]

   Мигают злые стрелки

   Зелененьким глазком.

   Отбило грудь морозом,

   А некуда идти —

   Склонись над паровозом

   На рельсовом пути!

   Никто ему не внемлет.

   Нигде не сыщет корм.

   Вон: — станция подъемлет

   Огни своих платформ.

   Выходят из столовой

   На волю погулять.

   Прильни из мглы свинцовой

   Им в окна продрожать!

   Дождливая окрестность,

   Секи, секи их мглой!

   Прилипни, неизвестность,

   К их окнам ночью злой!

   Туда, туда — далеко,

   Уходит полотно,

   Где в ночь сверкнуло око,

   Где пусто и темно.

   Один… Стоит у стрелки.

   Свободен переезд.

   Сечет кустарник мелкий

   Рубин летящих звезд.

   И он на шпалы прянул

   К расплавленным огням:

   Железный поезд грянул

   По хряснувшим костям —

   Туда, туда — далеко

   Уходит полотно:

   Там в ночь сверкнуло око,

   Там пусто и темно.

   А всё: в огнях буфета

   Старик почтенных лет

   Над жареной котлетой

   Колышет эполет.

   А всё: — среди лакеев,

   С сигары армянин

   Пуховый пепел свеяв,—

   Глотает гренадин.

   Дождливая окрестность,

   Секи, секи их мглой!

   Прилипни, неизвестность,

   К их окнам ночью злой!

   1908

   Серебряный Колодезь

   Н.Н. Русову

   Бежал. Распростился с конвоем.

   В лесу обагрилась земля.

   Он крался над вечным покоем,

   Жестокую месть утоля.


   Он крался, безжизненный посох

   Сжимая холодной рукой.

   Он стал на приволжских откосах —

   Поник над родною рекой.


   На камень упал бел-горючий.

   Закутался в серый халат.

   Глядел на косматые тучи.

   Глядел на багровый закат.


   В пространствах, где вспыхивал пламень,

   Повис сиротливый дымок.

   Он гладил и землю, и камень,

   И ржавые обручи ног.


   Железные обручи звоном

   Упали над склоном речным:

   Пропели над склоном зеленым —

   Гремели рыданьем родным.


   Навек распростился с Сибирью:

   Прости ты, родимый острог,

   Где годы над водною ширью

   В железных цепях изнемог.


   Где годы на каменном, голом

   Полу он валяться привык:

   Внизу — за слепым частоколом —

   Качался, поблескивал штык;


   Где годы встречал он со страхом

   Едва прозябающий день,

   И годы тяжелым размахом

   Он молот кидал на кремень;


   Где годы так странно зияла

   Улыбка мертвеющих уст,

   А буря плескала-кидала

   Дрожащий, безлиственный куст;


   Бросали бренчавшие бревна,

   Ругаясь, они на баржи,

   И берегом — берегом, ровно

   Влекли их, упав на гужи;


   Где жизнь он кидал, проклиная,

   Лихой, клокотавшей пурге,

   И едко там стужа стальная

   Сжигала ветрами в тайге,


   Одежду в клочки изрывая,

   Треща и плеща по кустам; —

   Визжа и виясь — обвивая,—

   Прощелкав по бритым щекам,


   Где до крови в холоде мглистом,

   Под жалобой плачущий клич,

   Из воздуха падая свистом,

   Кусал его бешеный бич,


   К спине прилипая и кожи

   Срывая сырые куски…

   И тучи нахмурились строже.

   И строже запели пески.


   Разбитые плечи доселе

   Изъел ты, свинцовый рубец.

   Раздвиньтесь же, хмурые ели!

   Погасни, вечерний багрец!


   Вот гнезда, как черные очи,

   Зияя в откосе крутом,

   В туман ниспадающей ночи

   Визгливо стрельнули стрижом.


   Порывисто знаменьем крестным

   Широкий свой лоб осенил.

   Промчался по кручам отвесным,

   Свинцовые воды вспенил.


   А к телу струя ледяная

   Прижалась колючим стеклом.

   Лишь глыба над ним земляная

   Осыпалась желтым песком.


   Огни показались. И долго

   Горели с далеких плотов;

   Сурово их темная Волга

   Дробила на гребнях валов.


   Там искры, провеяв устало,

   Взлетали, чтоб в ночь утонуть;

   Да горькая песнь прорыдала

   Там в синюю, синюю муть.


   Там темень протопала скоком,

   Да с рябью играл ветерок.

   И кто-то стреляющим оком

   Из тучи моргнул на восток.


   Теперь над волной молчаливо

   Качался он желтым лицом.

   Плаксивые чайки лениво

   Его задевали крылом.


   1906–1908

   Серебряный Колодезь

   Взвизгнет, свистнет, прыснет, хряснет,

   Хворостом шуршит.

   Солнце меркнет, виснет, гаснет,

   Пав в семью ракит.


   Иссыхают в зыбь лохмотьев

   Сухо льющих нив

   Меж соломы, меж хоботьев,

   Меж зыбучих ив —


   Иссыхают избы зноем,

   Смотрят злым глазком

   В незнакомое, в немое

   Поле вечерком,—


   В небо смотрят смутным смыслом,

   Спины гневно гнут:

   Да крестьянки с коромыслом

   Вниз из изб идут;


   Да у старого амбара

   Старый дед сидит.

   Старый ветер нивой старой

   Исстари летит.


   Тенью бархатной и черной

   Размывает рожь,

   Вытрясает треском зерна;

   Шукнет — не поймешь:


   Взвизгнет, свистнет, прыснет, хряснет,

   Хворостом шуршит.

   Солнце: — меркнет, виснет, гаснет,

   Пав в семью ракит.


   Протопорщился избенок

   Кривобокий строй,

   Будто серых старушонок

   Полоумный рой.


   1908

   Ефремов

   Г.Г. Шпету

   Вчера завернул он в харчевню.

   Свой месячный пропил расчет.

   А нынче в родную деревню,

   Пространствами стертый, бредет.


   Клянет он, рыдая, свой жребий.

   Друзья и жена далеки.

   И видит, как облаки в небе

   Влекут ледяные клоки.


   Туманится в сырости — тонет

   Окрестностей никнущих вид.

   Худые былинки наклонит,

   Дождями простор запылит —


   Порыв разгулявшейся стужи

   В полях разорвется, как плач.

   Вон там: — из серебряной лужи

   Пьет воду взлохмаченный грач.


   Вон там: — его возгласам внемлет

   Жилец просыревших полян —

   Вон: — колкие руки подъемлет

   Обсвистанный ветром бурьян.


   Ликует, танцует: «Скитальцы,

   Ища свой приют, припадут

   Ко мне: мои цепкие пальцы

   Их кудри навек оплетут.


   Вонзаю им в сердце иглу я…

   На мертвых верхах искони.

   Целю я, целуя-милуя,

   Их раны и ночи, и дни.


   Здесь падают иглы лихие

   На рыхлый, рассыпчатый лёсс;

   И шелестом комья сухие

   Летят, рассыпаясь в откос.


   Здесь буду тебя я царапать,—

   Томить, поцелуем клонясь…»

   Но топчет истрепанный лапоть

   Упорнее жидкую грязь,


   Но путник, лихую сторонку

   Кляня, убирается прочь.

   Бурьян многолетний вдогонку

   Кидает свинцовую ночь.


   Задушит — затопит туманом:

   Стрельнул там летучей иглой…

   Прокурит над дальним курганом

   Тяжелого олова слой.


   Как желтые, грозные бивни,

   Размытые в россыпь полей,

   С откосов оскалились в ливни

   Слои вековых мергелей.


   Метется за ним до деревни,

   Ликует — танцует репье:

   Пропьет, прогуляет в харчевне

   Растертое грязью тряпье.


   Ждут: голод да холод — ужотко;

   Тюрьма да сума — впереди.

   Свирепая, крепкая водка,

   Огнем разливайся в груди!


   1905–1908

   Ефремов

   В.П. Поливанову

   Много, брат, перенесли

   На веку с тобою бурь мы.

   Помнишь — в город нас свезли.

   Под конвоем гнали в тюрьмы.


   Била ливнем нас гроза:

   И одежда перемокла.

   Шел ты, в даль вперив глаза,

   Неподвижные, как стекла.


   Заковали ноги нам

   В цепи.

   Вспоминали по утрам

   Степи.


   За решеткой в голубом

   Быстро ласточки скользили.

   Коротал я время сном

   В желтых клубах душной пыли.


   Ты не раз меня будил.

   Приносил нам сторож водки.

   Тихий вечер золотил

   Окон ржавые решетки.


   Как с убийцей, с босяком,

   С вором

   Распева та вечерком

   Хором.


   Здесь, на во те, мел степей

   Вспомним душные пaлaты,

   Неумолчный лязг цепей,

   Наши серые халаты.


   Не кручинься, брат, о том,

   Что морщины лоб изрыли.

   Всё забудем: отдохнем —

   Здесь, в волнах седой ковыли.


   1901

   Серебряный Колодезь

   Как несли за флягой флягу-

   Пили огненную влагу.


   Д' накачался —

   Я.

   Д' наплясался —

   Я.

   Дьякон, писарь, поп, дьячок

   Повалили на лужок.


   Эх—

   Людям грех!

   Эх — курам смех!


   Трепаком-паком размашисто пошли —

   Трепаком, душа, ходи-валяй-вали:


   Трепака да на лугах,

   Да на межах, да во лесах —


   Да обрабатывай!


   По дороге ноги-ноженьки туды-сюды пошли,

   Да по дороженьке вали-вали-вали —


   Да притопатывай!


   Что там думать, что там ждать:

   Дунуть, плюнуть — наплевать:

   Наплевать да растоптать:

   Веселиться, пить да жрать.


   Гомилетика, каноника —

   Раздувай-дува-дувай, моя гармоника!


   Дьякон пляшет —

   — Дьякон, дьякон —

   Рясой машет —

   — Дьякон, дьякон —

   Что такое, дьякон, смерть?


   — «Что такое? То и это:

   Носом — в лужу, пяткой — в твердь…»

   ……………………

   Раскидалась в ветре, — пляшет-

   Полевая жердь —


   Веткой хлюпающей машет

   Прямо в твердь.


   Бирюзовою волною

   Нежит твердь.


   Над страной моей родною

   Встала Смерть.


   1906

   Серебряный Колодезь

   А. М. Ремизову

1

   По полям, по кустам,

   По крутым горам,

   По лихим ветрам,

   По звериным тропам

   Спешит бобыль-сиротинка

   Ко святым местам —

   Бежит в пространство

   Излечиться от пьянства.

   Присел под осинкой

   Бобыль-сиротинка.

   «Сломи меня в корне»,—

   Осинка лепечет листвяная —

   Лепечет

   Ветром пьяная —

   Над откосами

   В ветре виснет;

   Слезными росами

   Праздно прыснет —

   — «Сломи меня в корне»,—

   Осинка лепечет.

   Осинка — кружев узорней —

   Лепечет

   В лес, в холод небес,

   В холод горний —

   — «Сломи меня в корне»,—

   Осинка лепечет.

   Листики пламенные

   Мечет

   В провалы каменные,—

   Всё злей, всё упорней

   — «Сломи меня в корне»,—

   Лепечет:

   Бормочет

   В сердитой сырости,

   Листами трескочет:

   «Свой посох

   Скорей —

   Багрецом перевитый,

   Свой посох —

   Скорее

   Сломи ты: —

   Твои посох

   В серебре

   Да в серебряных росах.

   Твой посох

   Тебе не изменит: —

   Врагов одорожных в пространство

   Размечет —

   От пьянства

   Излечит».

   Молчит сиротинка

   Да чинит

   Свой лапоть

   Над склоном зеленым.

   Согнется поклоном,—

   И хочет

   Его молодая осинка

   Слезами своими окапать.

2

   И срезал осинку

   Да с ней и пошел в путь-дороженьку —

   По полям, по кустам.

   По крутым горам,

   По лихим ветрам,

   По звериным тропам

   Ко святым местам —

   Славит господа-боженьку:

   «Господи-боженька,

   Мой посох

   Во слезах —

   Во серебряных росах.

   Ныне, убоженький,

   С откосов

   В пустыни

   Воздвигаю свой посох.

   Господи-боженька.

   Ныне сим посохом

   Окропляю пространства:

   Одеваю пространства:

   В золотые убранства —

   Излечи меня от пьянства!

   В путь-дороженьку

   Уносите меня, ноженьки,—

   По полям, по кустам

   Ко святым местам».

3

   Привели сиротинку кривые

   Ноги

   Под склон пологий.

   Привели сиротинку сухие

   Ветви

   В места лихие.

   — «Замолю здесь грехи я»,

   Зашел в кабачишко —

   Увязали бутыль

   С огневицею —

   С прелюбезной сестрицею.

   Курил табачишко.

   Под вышкой песчаной

   Склонил нос багряный

   В пыль.


   Бобыль —

   Пьяница!

   У бобыля нос —

   Румянится!

   — «Ты скажи мне, былиночка,

   Как величают места сии?»

   Отвечала былиночка:

   «Места сии —

   Места лихие,

   Песчаные:

   Здесь шатаются пьяные —

   Места лихие

   Зeлeнoгo Змия».

   — «Замолю здесь грехи я!»

4

   Плыла из оврага

   Вечерняя мгла;

   И, булькая, влага

   Его обожгла.

   Картуз на затылок надвинул,

   Лаптями взвевая ленивую пыль.

   Лицо запрокинул,

   К губам прижимая бутыль.

   Шатался детина —

   Шатался дорогой кривой;

   Вскипела равнина

   И взвеяла прах над его головой;

   Кивала кручина

   Полынной метлой; —

   Подсвистнула ей хворостина

   В руках багряневшей листвой:

   «Ты — мой, сиротина,

   Ты — мой!»

   Рванулась,

   Мотнулась,

   Помчалась в поля —

   Кружится,

   Пляшет

   Вокруг бобыля:

   «Бобыль —

   Пьяница:

   У бобыля —

   Нос румянится»—

   Кружится,

   Пляшет,—

   Руками своими

   Сухими,

   Колючими машет.

   На смех тучам —

   Шутам полевым и шутихам —

   Пляшет

   По кручам!

   _______

   Гой еси, широкие поля!

   Гой еси, всея Руси поля!—

   Не поминайте лихом

   Бобыля!

   1906

   Дедово

   Шел калика, шел неведомой дороженькой —

   Тень ползучую бросал своею ноженькой.


   Протянулись страны хмурью, мордовские —

   Нападали силы-прелести бесовские.


   Приключилось тут с каликою мудреное:

   Уж и кипнем закипала степь зеленая.


   Тень возговорит калике гласом велием:

   «Отпусти меня, калика, со веселием.


   Опостылело житье мне мое скромное,

   Я пройдусь себе повадочкою темною».


   Да и втапоры калику опрокидывала;

   Кафтанишко свой по воздуху раскидывала.


   Кулаками-тумаками бьет лежачего —

   Вырастает выше облака ходячего.


   Над рассейскими широкими раздольями.

   Как пошла кидаться в люд хрестьянский кольями.


   Мужикам, дьякам, попам она поповичам

   Из-под ног встает лихим Сморчом-Сморчовичем.


   А и речи ее дерзкие, бесовские:

   «Заведу у вас порядки не таковские;


   Буду водочкой опаивать-утащивать:

   Свое брюхо на напастях отращивать.


   Мужичище-кулачище я почтеннейший:

   Подпираюсь я дубиной здоровеннейшей!»


   Темным вихорем уносит подорожного

   Со пути его прямого да не ложного.


   Засигает он в кабак кривой дорожкою;

   Загуторит, засвистит своей гармошкою:


   «Ты такой-сякой комаринский дурак:

   Ты ходи-ходи с дороженьки в кабак.


   Ай люли-люли люли-люли-люли:

   Кабаки-то по всея Руси пошли!..»


   А и жизнь случилась втапоры дурацкая:

   Только ругань непристойная, кабацкая.


   Кабаки огнем моргают ночкой долгою

   Над Сибирью, да над Доном, да над Волгою.


   То и свет, родимый, видеть нам прохожего —

   Видеть старого калику перехожего.


   Всё-то он гуторит, все-то сказы сказывает,

   Всё-то посохом, сердешный, вдаль указывает:


   На житье-бытье-де горькое да оховое

   Нападало тенью чучело гороховое.


   Июнь 1907

   Петровское

   Я все узнал. На скате ждал.

   Внимал: и всхлипнула осинка.

   Под мертвым верхом пробежал

   Он подовражною тропинкой.

   Над головой седой простер

   Кремня зубчатого осколок.

   Но, побледнев, поймав мой взор,

   Он задрожал: пропал меж елок.

   Песок колючий и cухой —

   Взвивается волной и стонет.

   На грудь бурьян, кривой, лихой,

   Свой поздний пух — на грудь уронит.

   Тоску любви, любовных дней —

   Тоску рассей: рассейся, ревность!

   Здесь меж камней, меж зеленей

   Пространств тысячелетних древность.

   Прозябли чахлою травой

   Многогребенчатые скаты.

   Над ними облак дымовой,

   Ворча, встает, как дед косматый.

   В полях плывет, тенит, кропит

   И под собою даль означит.

   На бледной тверди продымит.

   У ходит вдаль — дымит и плачет.

   Август 1906

   Серебряный Колодезь

   В.Ф. Эрну

   Укройся

   В пустыне:

   Ни зноя,

   Ни стужи зимней

   Не бойся

   Отныне.

   О, ток холодный,

   Скажи,

   Скажи мне —

   Куда уносишь?

   О брег межи

   Пучок

   Бесплодный

   Колосьев бросишь.

   Туда ль, в безмерный

   Покой пустынь?

   Душа, от скверны,—

   Душа — остынь!

   И смерти зерна

   Покорно

   Из сердца вынь.

   — А ток холодный

   Ковыль уносит.

   У ног бесплодный

   Пучок

   Колосьев бросит…

   ______

   Эфир; в эфир —

   Эфирная дорога.

   И вот —

   Зари порфирная стезя

   Сечет

   Сафир сафирного

   Чертога

   В пустыне —

   Мгла. И ныне

   Ставит Бога

   Душа моя!

   Остынь,—

   Страстей рабыня,—

   Остынь,

   Душа моя!

   Струи эфир,

   Эфирная пустыня!

   Влеки меня.

   Сафирная стезя!

   — А ток холодный

   Ковыль уносит.

   У ног бесплодный

   Пучок

   Колосьев бросит…—

   1907

   Серебряный Колодезь

   Солнце тонет

   Ветер: — стонет,

   Веет, гонит

   Мглу.

   У околицы,

   Пробираясь к селу,

   Паренек вздыхает, молится

   На мглу.

   Паренек уходит во скитаньице,

   Белы руки сложит на груди:

   «Мое горе,—

   Горе-гореваньице:

   Ты за мною,

   Горе,

   Не ходи!»

   Красное садится, злое око

   Горе гложет

   Грудь,

   И путь —

   Далекий.

   Белы руки сложит

   На груди.

   И не может

   Никуда идти:

   «Ты за мною,

   Горе,

   Не ходи»

   Солнце тонет.

   Ветер стонет,

   Ветер мглу

   Гонит.

   За избеночкой избеночка

   Парень бродит

   По селу.

   Речь заводит

   Криворотый мужичоночка:

   «К нам —

   В хаты наши!

   Дам —

   Щей да каши…»

   — «Оставь:

   Я в Воронеж»

   — «Не ходи

   В реке утонешь».

   — «Оставь.

   Я в Киев»

   — «Заходи —

   В хату мою

   До зеленых змиев

   Напою».

   — «Оставь:

   Я в столицу»

   — «Придешь в столицу:

   Попадешь на виселицу…»

   Цифрами оскалились версты полосатые,

   Жалят ноги путника камни гребенчатые.

   Ходят тучи по небу, старые-косматые.

   Порют тело белое палки суковатые.

   Дорога далека —

   Бежит века.

   За ним горе

   Гонится топотом.

   «Пропади ты, горе,

   Пропадом».

   Бежит на воле:

   Холмы избенки,

   Кустарник тонкий

   Да поле.

   Распылалось в небе зарево.

   _______

   Как из сырости

   Да из марева

   Горю горькому не вырасти!

   Январь 1906

   Москва

   Поля моей скудной земли

   Вон там преисполнены скорби.

   Холмами пространства вдали

   Изгорби, равнина, изгорби!


   Косматый, далекий дымок.

   Косматые в данях деревни.

   Туманов косматый поток.

   Просторы голодных губерний.


   Просторов простертая рать:

   В пространствах таятся пространства.

   Россия куда мне бежать

   От голода, мора и пьянства?


   От голода, холода тут

   И мерли, и мрут миллионы.

   Покойников ждали и ждут

   Пологие скорбные склоны.


   Там Смерть протрубила вдали

   В леса, города и деревни,

   В поля моей скудной земли,

   В просторы голодных губерний.


   1908

   Серебряный Колодезь

   В.П. Свентицкому

   Те же росы, откосы, туманы,

   Над бурьянами рдяный восход,

   Холодеющий шелест поляны,

   Голодающий, бедный народ;


   И в раздолье, на воле — неволя;

   И суровый свинцовый наш край

   Нам бросает с холодного поля —

   Посылает нам крик: «Умирай —


   Как и все умирают…» Не дышишь,

   Смертоносных не слышишь угроз: —

   Безысходные возгласы слышишь

   И рыданий, и жалоб, и слез.


   Те же возгласы ветер доносит;

   Те же стаи несытых смертей

   Над откосами косами косят,

   Над откосами косят людей.


   Роковая страна, ледяная,

   Проклятая железной судьбой —

   Мать Россия, о родина злая,

   Кто же так подшутил над тобой?


   1908

   Москва

   Прогуляй со мною лето:

   Я тебе, дружок,

   Канареечного цвета

   Заколю платок.


   Коль отдашь тугие косы

   Мне на ночь одну,—

   Сапожки на ноги босы

   Сам я натяну.


   Коли нонче за целковый

   Груди заголишь,—

   Под завесою шелковой

   Ночь со мной поспишь,—


   Так ужо из крепких бревен

   Сколочу наш дом,

   Так ужо с села поповен

   В гости призовем.


   Ты сумей меня растрогать:

   Я — купец богат —

   Сею лен, скупаю деготь

   И смолю канат.


   Борода моя — лопата,

   Волосата грудь.

   Не гоняюсь за богатой:

   Ты моею будь.


   Плачет девка, ручки сложит:

   «Не томи меня».

   Без него прожить не может

   Ни едина дня.


   Он — высокий, чернобровый,

   Статный паренек,

   За целковый ей ковровый

   Подарил платок.


   1908

   Серебряный Колодезь

   Сергею Соловьеву

   Ряд соломой крытых хижин

   Встал со всех сторон.

   Под одною, неподвижен,

   Притаился он.

   Над сквозным зеленым роем

   Лепет льющих лоз.

   Вьет и моет дымным зноем

   Рой сквозных стрекоз.

   Средь горшков, помой, корытец

   Роет землю хряк.[2]

   Уж алеет алый ситец

   Там в дверной косяк.

   Рдеет россыпь кос размытых,

   Позументов блеск,

   Бирюзовых глаз, несытых,

   Бирюзовый всплеск.

   Средь развешанных лохмотьев

   Топчут ноги грязь.

   Горсть провеянных хоботьев

   Сыплет в коновязь.

   Груди матовым опалом

   Дышат из монист.

   Под плетнем — навесцем малым —

   Молодецкий свист.

   Тает трепет слов медовых

   В трепетных устах —

   В бледно-розовых, в вишневых,

   В сладких лепестках.

   Под соломенный навесец

   Листья льет лоза;

   И подъемлет тонкий месяц

   Неба бирюза.

   1908

   Серебряный Колодезь

   Выглянут лихие очи

   Из-под камня; вновь

   Выглянет грозней, жесточе

   Сдвинутая бровь.


   И целует, и милует

   Девку паренек,

   На лужок летит и дует,—

   Дышит: ветерок,


   Стелет травные атласы.

   Не отходит прочь

   Старичище седовласый:

   «Сердце, не морочь!»


   Парень девичий упругий

   Обнимает стан.

   Перешукнется в испуге

   С лебедой бурьян.


   Выглянут лихие очи

   Из-под камня; вновь

   Выглянет грозней, жесточе

   Сдвинутая бровь.


   Задымят сырые росы

   Над сырой травой.

   Заплетает девка в косы

   Цветик полевой.


   Парень девичий упругий

   Оплетает стан.

   Перешукнется в испуге

   С лебедой бурьян.


   Отуманен, в сердце ранен,

   Стар отходит прочь,

   Пал на камень бездыханен:

   «Ты пролейся, ночь!


   Борода моя — лопата;

   Стар купчина я.

   Всё — мое: сребро и злато.

   Люба — не моя!


   И богатство мне — порука ль?»

   Ветр летит с реки;

   А вокруг танцует куколь,

   Плещут васильки.


   Тяжело дыша от зноя,

   Сел в густую рожь:

   «Отточу-точу ужо я,—

   Отточу я нож».


   Задымят сырые росы

   Над сырой травой.

   Заплетает девка в косы

   Цветик полевой —


   Улыбнется, рассмеется.

   Жаворонок — там —

   Как взовьется, изольется

   Песнью к небесам.


   Знойный ток и жжет, и жарит.

   Парит: быть грозе.

   Тучей встав, она ударит

   Молньей в бирюзе.


   Светоч бешено багровый

   Грохнет, тучи взрыв: —

   С кручи куст многовенцовый

   Хряснет под обрыв.


   1908

   Серебряный Колодезь

   Вот прошел леса и долы.

   Подо мной откос.

   На реке огонь веселый

   Блещет с дальних кос.

   В зеленях меж гнезд и норок

   Протоптал я стезь.

   Берегись ты, лютый ворог,

   Берегись, я — здесь.

   Близок час: падешь в крови ты

   Натруди земли,

   Здесь падешь, ножом пробитый.

   (Ай, люли-люли!)

   Ты не бейся, сердце-знахарь.

   (Ай, люли-люли!)

   За сохой плетется пахарь

   Там вдали, вдали.

   Отнесу тебя, сердешный,

   В прибережный ров.

   Будут дни: смиренный, грешный,

   Поплетусь в Саров.

   День пройдет: вечор на воле!

   Лягу под лопух.

   Не усну от горькой боли

   Да от черных мух.

   1906

   Москва

   Паренек плетется в волость

   На исходе дня.

   На лице его веселость.

   Перед ним — поля.


   Он надвинул разудало

   Шапку набекрень.

   На дорогу тень упала: —

   Встал корявый пень.


   Паренек, сверни с дороги,—

   Паренек, сверни!

   Ближе чернью отроги,

   Буераки, пни.


   Где-то там тоскливый чибис

   Пролетает в высь.

   Миловались вы, любились

   С девкою надысь —


   В колокольчиках, в лиловых,

   Грудь к груди прижав,

   Средь медвяных, средь медовых,

   Средь шелковых трав.


   Что ж ты вдруг поник тоскливо,

   Будто чуя смерть?

   Одиноко плещет ива

   В голубую твердь.


   Вечер ближе. Солнце ниже.

   В облаках — огни.

   Паренек, сверни — сверни же,

   Паренек, сверни!


   1908

   Суйда

   Здравствуй, брат! За око око.

   Вспомни: кровь за кровь.

   Мы одни. Жилье далеко.

   Ей, не прекословь!


   Как над этой над лужайкой

   Кровь пролью твою…

   Забавляюсь балалайкой,

   Песенки пою.


   Веселей ходите, ноги,

   Лейся, говор струн!

   Где-то там — в полотом логе —

   Фыркает табун.


   Где-то там — на скате — тройка

   В отходящий день

   Колокольцем всхлипнет бойко:

   Тень-терень-терень!..


   Протеренькай, протеренькай

   Прямо на закат!

   Покалякаем маленько

   Мы с тобою, брат.


   Отстегни-ка ворот пестрый:

   К делу — что там ждать!

   И всадил я ножик вострый.

   В грудь по рукоять.


   Красною струею прыснул

   Красной крови ток.

   Ножик хряснул, ножик свистнул —

   В грудь, в живот и в бок.


   Покрывая хрип проклятий,

   В бархатную новь

   Из-под красной рукояти

   Пеней свищет кровь.


   Осыпаясь прахом, склоны

   Тихо шелестят;

   Галки, вороны, вороны

   Стаей налетят.


   Неподвижные, как стекла,

   Очи расклюют.

   Там — вдали, над нивой блеклой,

   Там — вдали: поют.


   С богом, в путь! Прости навеки!

   Ну, не обессудь.

   Я бегу, смеживши веки.

   Ветер свищет в грудь.


   К ясным девкам, к верным любам

   Не придет авось,—

   Как его стальным я зубом

   Просадил насквозь.


   1908

   Серебряный Колодезь

   Ноет грудь в тоске неясной.

   Путь далек, далек.

   Я приду с зарею красной

   В тихий уголок.


   Девкам в платьицах узорных

   Песнь сыграю я.

   Вот на соснах — соснах черных —

   Пляшeт тень моя.


   Как ты бьешься, как ты стонешь —

   Вижу, слышу я.

   Скоро, друг сердечный, сгонишь

   Стаю воронья.


   Веют ветры Никнут травки.

   Петухи кричат.

   Через лес, через канавки —

   Прямо на закат.


   Ей, быстрей! И в душном дыме

   Вижу — городок.

   Переулками кривыми

   Прямо в кабачок.


   1906

   Москва

   Руки в боки: ей, лебедки,

   Вам плясать пора.

   Наливай в стакан мне водки —

   Приголубь, сестра!


   Где-то там рыдает звуком,

   Где-то там — орган.

   Подавай селедку с луком,

   Расшнуруй свой стан.


   Ты не бойся — не израню:

   Дай себя обнять.

   Мы пойдем с тобою в баню

   Малость поиграть.


   За целковым я целковый

   В час один спущу,

   Как в семейный, как в рублевый

   Номер затащу.


   Ты, чтоб не было обмана,

   Оголись, дружок.

   В шайку медную из крана

   Брызнет кипяток.


   За мое сребро и злато

   Мне не прекословь: —

   На груди моей косматой

   Смой мочалом кровь.


   Растрепи ты веник колок,

   Кипяток размыль.

   Искусает едкий щелок,

   Смоет кровь и пыль.


   Обливай кипящим пылом.

   Начисто скреби

   Спину, грудь казанским мылом:

   Полюби — люби!


   Я девчоночку другую —

   Не тебя — люблю,

   Но обновку дорогую

   Для тебя куплю.


   Хоть я черный вор-мерзавец,—

   Об заклад побьюсь,

   Что на вас, моих красавиц,

   В ночь раскошелюсь.


   Ей, откуда, ей — узнай-ка,

   Заявился я?

   Трынды-трынды, балалайка,

   Трыкалка моя!


   По крутым речным излукам

   Пролетит туман…

   Где-то там рыдает звуком —

   Где-то там — орган.


   1908

   Серебряный Колодезь

   Ходят плечи, ходят трясом,

   Стонет в ночь она,—

   Прошушукнет поздним класом

   Стебель у окна.


   «Ты померкни, свет постылый,—

   В вечный темень сгинь!

   Нет, не встанет из могилы

   Сокол мой: аминь!


   Как проходят дни за днями.

   Палец жжет кольцо».

   Мухи черными роями

   Плещут ей в лицо.


   Прошушукнет поздним класом

   Стебель у окна.

   Ходят плечи, ходят трясом,—

   Стонет в ночь она.


   Стар садится под оконцем

   Любу обнимать:

   «Задарю тебя червонцем,—

   Дай с тобой поспать!»


   Но в оправе серебрёной

   Стукнул грозен перст.

   «Сгинь», — и молоньей зеленой

   Небосвод отверст.


   «Ты, обитель, богомольца

   В скит принять сумей!»

   Но, взвивая блеском кольца,

   Прыщет в небо змей.


   1907

   Москва

   Жизнь свою вином расслабил

   Я на склоне лет.

   Скольких бил и что я грабил,

   Не упомню — нет.


   Под железной под решеткой

   Вовсе не уснуть.

   Как придут они ужотко

   Узел затянуть.


   Как там столб дубовый, нонче

   Врыли в лыс бугор.

   Заливайся, песня, звонче!

   Вдаль лети же, взор!


   Всё не верю — не поверю…

   Поздно: срок истек;

   И шаги, — шаги у двери;

   Заскрипел замок.


   Офицер кричит конвойным:

   «Сабли наголо!»

   И полдневным солнцем, знойным,

   Темя обожгло.


   Привели. Сухою пылью

   Ветер в выси взвил.

   Золотой епитрахилью

   Поп меня накрыл.


   Вот сурово мне холодный

   Под нос тычут крест.

   Сколько раз я шел, свободный,

   Ширью этих мест.


   Сколько раз встречал, как зверь, я

   В логе белый день,

   Прошибал со свистом перья

   Меткий мой кремень —


   Скольким, скольким певчим птицам.

   Вкруг окрестных сел

   Скольким, скольким молодицам

   Вскидывал подол.


   Закрутили петлю ловко.

   Леденеет кровь.

   Перекинулась веревка.

   «Ей. не прекословь!»


   Под ногой — сухие корни,

   А под носом — смерть.

   Выше, виселица, вздерни

   В голубую твердь!


   Подвели: зажмурюсь, нет ли —

   Думать поотвык.

   Вот и высунул из петли

   Красный свой язык.


   1908

   Серебряный Колодезь

   Руки рвут раскрытый ворот,

   Через строй солдат

   Что глядишь в полдневный город,

   Отходящий брат?


   В высь стреляют бриллиантом

   Там церквей кресты.

   Там кутил когда-то франтом

   С ней в трахтире ты.


   Черные, густые клубы

   К вольным небесам

   Фабрик каменные трубы

   Изрыгают там.


   Там несется издалека,

   Как в былью дни —

   «Распрямись ты, рожь высока,

   Тайну сохрани».


   Вольный ветр гудит с востока.

   Ты и нем, и глух.

   Изумрудом плещут в око

   Злые горсти мух.


   1908

   Серебряный Колодезь

   Там мне кричат издалека,

   Что нос мой — длинный, взор — суровый,

   Что я похож на паука

   И страшен мой костыль дубовый,

   Что мне не избежать судьбы,

   Что злость в моем потухшем взгляде,

   Что безобразные торбы

   Торчат и спереди, и сзади…

   Так глухо надо мной в дупло

   Постукивает дятел пестрый…

   Глаза — как ночь; как воск — чело;

   На сердце — яд отравы острый;

   Угрозою кривится рот;

   В ресницах стекленеют слезы…

   С зарей проносится и гнет

   Едва зеленые березы

   Едва запевший ветерок

   И кружится на перекрестках,

   И плещется там мотылек

   На кружевных, сребристых блестках

   В косматых лапах паука;

   Моя дрожащая рука

   Протянется и рвет тенета…

   В душе — весенняя тоска:

   Душа припоминает что-то.

   Подглядываю в мягких мхах,

   Весь в лиственном, в прозрачном пухе,

   Ребенок в голубых цветах

   Там крылья обрывает мухе,—

   И тянется к нему костыль,

   И вскрикивает он невольно,

   И в зацветающую пыль

   Спасается — мне стыдно, больно —

   Спасается, в кулак свистя,

   И забирается в валежник.

   Я вновь один. Срываю я

   Мой нежный, голубой подснежник,—

   А вслед летят издалека

   Трусливые и злые речи,

   Что я похож на паука

   И что костыль мне вздернул плечи,

   Что тихая моя жена,

   Потупившись, им рассказала,

   Когда над цветником она,

   Безропотная, умирала,

   Как в мраке неживом, ночном

   Над старым мужем — пауком —

   Там плакала в опочивальне,

   Как изнывала день за днем,

   Как становилась всё печальней;—

   Как безобразные горбы

   С ней на постель ложились рядом,

   Как, не снеся своей судьбы,

   Утаивала склянку с ядом,

   И вот…

   Так медленно бреду.

   Трещат и пикают стрекозы

   Хрустальные — там, на пруду.

   В ресницах стекленеют слезы;

   Душа потрясена моя.

   Похрустывает в ночь валежник.

   Я вновь один. Срываю я

   Цветок единственный, подснежник.

   1908

   Москва

   Одна сижу меж вешних верб.

   Грустна, бледна: сижу в кручине.

   Над головой снеговый серп

   Повис, грустя, в пустыне синей.

   А были дни: далекий друг,

   В заросшем парке мы бродили.

   Молчал: но пальцы нежных рук,

   Дрожа, сжимали стебли лилий.

   Молчали мы. На склоне дня

   Рыдал рояль в старинном доме.

   На склоне дня ты вел меня,

   Отдавшись ласковой истоме,

   В зеленоватый полусвет

   Прозрачно зыблемых акаций,

   Где на дорожке силуэт

   Обозначался белых граций.

   Теней неверная игра

   Под ним пестрила цоколь твердый.

   В бассейны ленты серебра

   Бросали мраморные морды.

   Как снег бледна, меж тонких верб

   Одна сижу. Брожу в кручине.

   Одна гляжу, как вешний серп

   Летит, блестит в пустыне синей.

   Март 1905

   Москва

   Чего мне, одинокой, ждать?

   От радостей душа отвыкла…

   И бледная старушка мать

   В воздушном капоре поникла,—

   У вырезанных в синь листов

   Завившегося винограда…

   Поскрипывающих шагов

   Из глубины немого сада

   Шуршание: в тени аллей

   Урод на костылях, с горбами,

   У задрожавших тополей,

   Переливающих листами,

   Подсматривает всё за мной,

   Хихикает там незаметно…

   Я руки к выси ледяной

   Заламываю безответно.

   1906

   Москва

   Нет, буду жить — и буду пить

   Весны благоуханной запах.

   Пусть надо мной, где блещет нить,

   Звенит комар в паучьих лапах.

   Пусть на войне и стон, и крик,

   И дым пороховой — пусть едок: —

   Зажгу позеленевший лик

   В лучах, блеснувших напоследок.

   Пусть веточка росой блеснет;

   Из-под нее, горя невнятно,

   Пусть на меня заря прольет

   Жемчужно-розовые пятна…

   Один. Склонился на костыль.

   И страстного лобзанья просит

   Душа моя…

   И ветер пыль

   В холодное пространство бросит,

   В лазуревых просторах носит.


   И вижу —

   Ты бежишь в цветах

   Под мраморною, старой аркой

   В пурпуровых своих шелках

   И в шляпе с кисеею яркой.

   Ты вот: застенчиво мила,

   Склоняешься в мой лед и холод:

   Ты не невестой мне цвела:

   Жених твой и красив, и молод.


   Дитя, о улыбнись, — дитя!

   Вот рук — благоуханных лилий —

   Браслеты бледные, — блестя,

   Снопы лучей озолотили.

   Но урони, смеясь сквозь боль.

   Туда, где облака-скитальцы,—

   Ну, урони желтофиоль

   В мои трясущиеся пальцы!

   Ты вскрикиваешь, шепчешь мне:

   «Там, где ветвей скрестились дуги,

   Смотри, — крестовик а вышине

   Повис на серебристом круге…»

   Смеешься, убегаешь вдаль;

   Там улыбнулась в дали вольной.


   Бежишь — а мне чего-то жаль.

   Ушла — а мне так больно, больно…


   Так в бирюзовую эмаль

   Над старой, озлащенной башней

   Kacатка малая взлетит —

   И заюлит, и завизжит.

   Не помня о грозе вчерашней;

   За ней другая — и смотри:

   За ней, повизгивая окол,

   В лучах пурпуровой зари

   Над глянцем колокольных стекол —

   Вся черная ее семья…


   Грызет меня тоска моя.

   И мне кричат издалека,—

   Из зарослей сырой осоки,

   Что я похож на паука:

   Прислушиваюсь… Смех далекий,

   Потрескиванье огонька…

   Приглядываюсь… Спит река…

   В туманах — берегов излучья…


   Туда грозит моя рука,

   Сухая, мертвая… паучья…


   Иду я в поле за плетень.

   Рожь тюкает перепелами;

   Пред изумленными очами

   Свивается дневная сень.

   И разольется над лугами

   В ночь умножаемая тень —

   Там отверзаемыми мглами,

   Испепеляющими день.


   И над обрывами откоса,

   И над прибрежною косой

   Попыхивает папироса,

   Гремит и плачет колесо.

   И зеленеющее просо

   Разволновалось полосой…

   Невыразимого вопроса —

   Проникновение во всё…

   Не мирового ль там хаоса

   Забормотало колесо?


   1908

   Москва

   Она и мать. Молчат — сидят

   Среди алеющих азалий.

   В небес темнеющих глядят

   Мглу ниспадающей эмали.

   «Ты милого, — склонив чепец,

   Прошамкала ей мать, — забудешь,

   А этот будет, как отец:

   Не с костылями век пробудешь».

   Над ними мраморный амур.

   У ног — ручной, пуховый кролик.

   Льет ярко-рдяный абажур

   Свой ярко-рдяный свет на столик.

   Пьет чай и разрезает торт,

   Закутываясь в мех свой лисий;

   Взор над верандою простер

   В зари порфировые выси.

   Там тяжкий месяца коралл

   Зловещий вечер к долам клонит.

   Там в озера литой металл

   Темноты тусклые уронит;—

   Тускнеющая дымом ночь

   Там тусклые колеблет воды —

   Там — сумерками кроет дочь,

   Лишенную навек свободы.

   1908

   Серебряный Колодезь

   Меж вешних камышей и верб

   Отражена ее кручина.

   Чуть прозиявший, белый серп

   Летит лазурною пустыней —

   В просветах заревых огней

   Сквозь полосы далеких ливней.


   Урод склоняется над пей.

   И всё видней ей и противней

   Напудренный, прыщавый нос,

   Подтянутые, злые губы,

   Угарный запах папирос,

   И голос шамкающий, грубый,

   И лоб недобрый, восковой,

   И галстук ярко огневой;

   И видит —

   где зеленый сук

   Цветами розовыми машет

   Под ветром, — лапами паук

   На паутинных нитях пляшет;

   Слетает с легкой быстротой,

   Качается, — и вновь слетает,

   И нитью бледно-золотой

   Качается, а нить блистает:

   Слетел, и на цветок с цветка

   Ползет по росянистым кочкам.

   И падает ее рука

   С атласным кружевным платочком;

   Платочек кружевной дрожит

   На розовых ее коленях;

   Беспомощно она сидит

   В лиловых, в ласковых сиренях.


   Качается над нею нос,

   Чернеются гнилые зубы;

   Угарной гарью папирос

   Растянутые дышат тубы;

   Взгляд оскорбительный и злой

   Впивается холодной мглой,

   И голос раздается грубый:

   «Любовницей моею будь!»

   Горбатится в вечернем свете

   В крахмал затянутая грудь

   В тяжелом, клетчатом жилете.


   Вот над сафьянным башмачком

   В лиловые кусты сирени

   Горбатым клетчатым комком

   Срывается он на колени.

   Она сбегает под откос;

   Безумие в стеклянном взгляде…

   Стеклянные рои стрекоз

   Летят в лазуревые глади.


   На умирающей заре

   Упала (тяжко ей и дурно)

   В сырой росе, как серебре,

   Над беломраморною урной.

   Уж в черной, лаковой карете

   Уехал он…

   В чепце зеленом,

   В колеблемом, в неверном свете,

   Держа флакон с одеколоном,

   Старушка мать над ней сидит,

   Вся в кружевах, — молчит и плачет.

   То канет в дым, то заблестит

   Снеговый серп; и задымит

   Туманами ночная даль;

   Извечная висит печаль;


   И чибис в полунощи плачет…

   1906

   Москва

   Мы ждем. Ее все нет, все нет…

   Уставившись на паперть храма

   В свой черепаховый лорнет,

   Какая-то сказала дама.


   Завистливо: «Si jeune… Quelle ange…»[3]

   Гляжу — туманится в вуалях:

   Расправила свой флер д'оранж,—

   И взором затерялась в далях.


   Уж регент, руки вверх воздев,

   К мерцающим, златым иконам,

   Над клиросом оцепенев,

   Стоит с запевшим камертоном.


   Уже златит иконостас

   Вечеровая багряница.

   Вокруг уставились на нас

   Соболезнующие лица.


   Блеск золотых ее колец…

   Рыдание сдавило горло

   Ее, лишь свадебный венец

   Рука холодная простерла.


   Соединив нам руки, поп

   Вкруг аналоя грустно водит,

   А шафер, обтирая лоб,

   Почтительно за шлейфом ходит.


   Стою я, умилен, склонен,

   Обмахиваясь «Chapeau claque'ом».[4]

   Осыпала толпа княжон

   Нас лилиями, мятой, маком.


   Я принял, разгасясь в углу,

   Хоть и не без предубежденья,

   Напечатленный поцелуй —

   Холодный поцелуй презренья.


   Между подругами прошла

   Со снисходительным поклоном.

   Пусть в вышине колокола

   Нерадостным вещают звоном,—


   Она моя, моя, моя…

   Она сквозь слезы улыбнулась.

   Мы вывали… Ласточек семья

   Над папертью, визжа, метнулась.


   Мальчишки, убегая вдаль,

   Со смеху прыснули невольно.

   Смеюсь, — а мне чего-то жаль.

   Молчит, — а ей так больно, больно.


   А колокольные кресты

   Сквозь зеленеющие ели

   С непобедимой высоты

   На небесах заогневели.


   Слепительно в мои глаза

   Кидается сухое лето;

   И собирается гроза,

   Лениво громыхая где-то.


   1905–1908

   Серебряный Колодезь

   Глядят — невеста и жених

   Из подвенечной паутины,

   Прохаживаясь вдоль куртины,

   Колеблемой зефиром; их —

   Большой серебряный дельфин,

   Плюющийся зеркальным блеском,

   Из пурпуровых георгин

   Окуривает водным блеском.

   Медлительно струит фонтан

   Шушукающий в выси лепет…

   Жених, охватывая стан,

   Венчальную вуаль отцепит;

   В дом простучали костыли;

   Слетела штора, прокачавшись.

   Он — в кружевной ее пыли,

   К губам губами присосавшись.

   Свой купол нежно-снеговой

   Хаосом пепельным обрушит —

   Тот облак, что над головой

   Взлетающим зигзагом душит;

   И вспучилась его зола

   В лучей вечеровые стрелы;

   И пeпeл серый сеет мгла,

   Развеивая в воздух белый;

   Чтоб неба темная эмаль

   В ночи туманами окрепла,—

   Там водопадом топит даль

   Беззвучно рушимого пепла.

   1908

   Москва

   В.Ф. Ходасевичу

   Всё спит в молчанье гулком.

   За фонарем фонарь

   Над Мертвым[5] переулком

   Колеблет свой янтарь.


   Лишь со свечою дама

   Покажется в окне: —

   И световая рама

   Проходит на стене,


   Лишь дворник встрепенется,—

   И снова головой

   Над тумбою уткнется

   В тулуп бараний свой.


   Железная ограда;

   Старинный барский дом;

   Белеет колоннада

   Над каменным крыльцом.


   Листвой своей поблеклой

   Шушукнут тополя.

   Луна алмазит стекла,

   Прохладный свет лия.


   Проходят в окнах светы —

   И выступят из мглы

   Кенкэты и портреты,

   И белые чехлы.


   Мечтательно Полина

   В ночном дезабилье

   Разбитое пьянино

   Терзает в полумгле.


   Припоминает младость

   Над нотами «Любовь,

   Мечта, весна и сладость —

   Не возвратитесь вновь.


   Вы где, условны встречи

   И вздох: Je t'aime, Poline…»[6]

   Потрескивают свечи,

   Стекает стеарин.


   Старинные куранты

   Зовут в ночной угар.

   Развеивает банты

   Атласный пеньюар.


   В полу ослепшем взоре

   Воспоминаний дым,

   Гардемарин, и море,

   И невозвратный Крым.


   Поездки в Дэрикоэ,

   Поездки к У чан-Су…

   Пенснэ лишь золотое

   Трясется на носу.


   Трясутся папильотки,

   Колышется браслет

   Напудренной красотки

   Семидесяти лет.


   Серебряные косы

   Рассыпались в луне.

   Вот тенью длинноносой

   Взлетает на стене.


   Рыдает сонатина

   Потоком томных гамм.

   Разбитое пьянино

   Оскалилось — вон там.


   Красы свои нагие

   Закрыла на груди,

   Как шелесты сухие

   Прильнули к ней: «Приди,—


   Я млею, фея, млею…»

   Ей под ноги луна

   Атласную лилею

   Бросает из окна.


   А он, зефира тише,

   Наводит свой лорнет:

   С ней в затененной нише

   Танцует менуэт.


   И нынче, как намедни,

   У каменных перил

   Проходит вдоль передней,

   Ища ночных громил.


   Как на дворе собаки

   Там дружною гурьбой

   Пролаяли, — Акакий —

   Лакей ее седой,


   В потертом, сером фраке,

   С отвислою губой: —

   В растрепанные баки

   Бормочет сам с собой.


   Шушукнет за портретом,

   Покажется в окне: —

   И рама бледным светом

   Проходит на стене.


   Лишь к стеклам в мраке гулком

   Прильнет его свеча…

   Над Мертвым переулком

   Немая каланча.


   Людей оповещает,

   Что где-то — там — пожар,—

   Медлительно взвивает

   В туманы красный шар.


   Август 1908

   Суйда

   М. Ф. Ликиардопуло

   Огневой крюшон с поклоном

   Капуцину черт несет.

   Над крюшоном капюшоном

   Капуцин шуршит и пьет.


   Стройный черт, — атласный, красный,—

   За напиток взыщет дань,

   Пролетая в нежный, страстный,

   Грациозный па д'эспань,—


   Пролетает, колобродит,

   Интригует наугад

   Там хозяйка гостя вводит.

   Здесь хозяин гостье рад.


   Звякнет в пол железной злостью

   Там косы сухая жердь: —

   Входит гостья, щелкнет костью,

   Взвеет саван: гостья — смерть.


   Гость — немое, роковое,

   Огневое домино —

   Неживою головою

   Над хозяйкой склонено.


   И хозяйка гостя вводит.

   И хозяин гостье рад.

   Гости бродят, колобродят,

   Интригуют наугад.


   Невтерпеж седому турке:

   Смотрит маске за корсаж.

   Обжигается в мазурке

   Знойной полькой юный паж.


   Закрутив седые баки,

   Надушен и умилен,

   Сам хозяин в черном фраке

   Открывает котильон.


   Вея веером пуховым,

   С ним жена плывет вдоль стен;

   И муаром бирюзовым

   Развернулся пышный трон.


   Чей-то голос раздается:

   «Вам погибнуть суждено»,—

   И уж в дальних залах вьется,—

   Вьется в вальсе домино


   С милой гостьей: желтой костью

   Щелкнет гостья: гостья — смерть.

   Прогрозит и лязгнет злостью

   Там косы сухая жердь.


   Пляшут дети в ярком свете.

   Обернулся — никого.

   Лишь, виясь, пучок конфетти

   С легким треском бьет в него.


   «Злые шутки, злые маски»,—

   Шепчет он, остановясь.

   Злые маски строят глазки,

   В легкой пляске вдаль несясь.


   Ждет. И боком, легким скоком,—

   «Вам погибнуть суждено»,—

   Над хозяйкой ненароком

   Прошуршало домино.


   Задрожал над бледным бантом

   Серебристый позумент;

   Но она с атласным франтом

   Пролетает в вихре лент.


   В бирюзу немую взоров

   Ей пылит атласный шарф.

   Прорыдав, несутся с хоров,—

   Рвутся струны страстных арф.


   Подгибает ноги выше,

   В такт выстукивает па,—

   Ловит бэби в темной нише —

   Ловит бэби — grand papa.[7]


   Плещет бэби дымным тюлем,

   Выгибая стройный торс.

   И проносят вестибюлем

   Ледяной, отрадный морс.


   Та и эта в ночь из света

   Выбегает на подъезд.

   За каретою карета

   Тонет в снежной пене звезд.


   Спит: и бэби строит куры

   Престарелый qrand papa.

   Легконогие амуры

   Вкруг него рисуют па.


   Только там по гулким залам —

   Там, где пусто и темно,—

   С окровавленным кинжалом

   Пробежало домино.


   Июль 1908

   Серебряный Колодезь

   М. Я. Шику

   Пустеет к утру ресторан.

   Атласами своими феи

   Шушукают. Ревет орган.

   Тарелками гремят лакеи —


   Меж кабинетами. Как тень,

   Брожу в дымнотекущей сети.

   Уж скоро золотистый день

   Ударится об окна эти,


   Пересечет перстами гарь,

   На зеркале блеснет алмазом…

   Там: — газовый в окне фонарь

   Огнистым дозирает глазом.


   Над городом встают с земли,—

   Над улицами клубы гари.

   Вдали — над головой — вдали

   Обрывки безответных арий.


   И жил, и умирал в тоске,

   Рыдание не обнаружив.

   Там: — отблески на потолке

   Гирляндою воздушных кружев


   Протянутся. И всё на миг

   Зажжется желтоватым светом.

   Там — в зеркале — стоит двойник;

   Там вырезанным силуэтом —


   Приблизится, кивает мне,

   Ломает в безысходной муке

   В зеркальной, в ясной глубине

   Свои протянутые руки.


   1904

   Москва

   Е.П. Безобразовой

   Веселый, искрометный лед.

   Но сердце — ледянистый слиток.

   Пусть вьюга белоцвет метет,—

   Взревет; и развернет свой свиток.


   Срывается: кипит сугроб,

   Пурговым кружевом клокочет,

   Пургой окуривает лоб,

   Завьется в ночь и прохохочет.


   Двойник мой гонится за мной;

   Он на заборе промелькает,

   Скользнет вдоль хладной мостовой

   И, удлинившись, вдруг истает.


   Душа, остановись — замри!

   Слепите, снеговые хлопья!

   Вонзайте в небо, фонари,

   Лучей наточенные копья!


   Отцветших, отгоревших дней

   Осталась песня недопета.

   Пляшите, уличных огней

   На скользких плитах иглы света!


   1904

   Москва

   В.В. Гофману

   Слепнут взоры: а джиорно

   Освещен двухсветный зал.

   Гость придворный непритворно

   Шепчет даме мадригал,—

   Контредансом, контредансом

   Завиваясь в «chinoise».

   Искры прыщут по фаянсам,

   По краям хрустальных ваз.

   Там — вдали — проходит полный

   Седовласый кавалер.

   У окна вскипают волны

   Разлетевшихся портьер.

   Обернулся: из-за пальмы

   Маска черная глядит.

   Плещут струи красной тальмы

   В ясный блеск паркетных плит.

   «Кто вы, кто вы, гость суровый —

   Что вам нужно, домино?»

   Но, закрывшись в плащ багровый,

   Удаляется оно.

   Прислонился к гобелэнам,

   Он белее полотна…

   А в дверях шуршит уж трэном

   Гри-де-перлевьм жена.

   Искры прыщут по фаянсам,

   По краям хрустальных ваз.

   Контредансом, контредансом

   Вьются гости в «chinoise».

   Июль 1908

   Серебряный Колодезь

   С. А. Полякову

   Проходят толпы с фабрик прочь.

   Отхлынули в пустые дали.

   Над толпами знамена в ночь

   Кровавою волной взлетали.


   Мы ехали. Юна, свежа,

   Плеснула перьями красотка.

   А пуля плакала, визжа,

   Над одинокою пролеткой.


   Нас обжигал златистый хмель

   Отравленной своей усладой.

   И сыпалась — вон там — шрапнель

   Над рухнувшею баррикадой.


   В «Aquarium'e» с ней шутил

   Я легкомысленно и метко.

   Свой профиль теневой склонил

   Над сумасшедшею рулеткой,


   Меж пальцев задрожавших взяв

   Благоуханную сигару,

   Взволнованно к груди прижав

   Вдруг зарыдавшую гитару.


   Вокруг широкого стола,

   Где бражничали в тесной куче,

   Венгерка юная плыла,

   Отдавшись огненной качуче.


   Из-под атласных, темных вежд

   Очей метался пламень жгучий;

   Плыла — и легкий шелк одежд

   За ней летел багряной тучей.


   Не дрогнул юный офицер,

   Сердито в пол палаш ударив,

   Как из раздернутых портьер

   Лизнул нас сноп кровавых зарев.


   К столу припав, заплакал я,

   Провидя перст судьбы железной:

   «Ликуйте, пьяные друзья,

   Над распахнувшеюся бездной.


   Луч солнечный ужо взойдет;

   Со знаменем пройдет рабочий:

   Безумие нас заметет —

   В тяжелой, в безысходной ночи.


   Заутра брызнет пулемет

   Там в сотни возмущенных грудей;

   Чугунный грохот изольет,

   Рыдая, злая пасть орудий.


   Метелицы же рев глухой

   Нас мертвенною пляской свяжет,—

   Заутра саван ледяной,

   Виясь, над мертвецами ляжет,

   Друзья мои…»


   И банк метал

   В разгаре пьяного азарта;

   И сторублевики бросал;

   И сыпалась за картой карта.


   И, проигравшийся игрок,

   Я встал: неуязвимо строгий,

   Плясал безумный кэк-уок,

   Под потолок кидая ноги.


   Суровым отблеском покрыв,

   Печалью мертвенной и блеклой

   На лицах гаснущих застыв,

   Влилось сквозь матовые стекла —


   Рассвета мертвое пятно.

   День мертвенно глядел и робко.

   И гуще пенилось вино,

   И щелкало взлетевшей пробкой.


   1905

   Москва

   Кротко крадешься креповым трэном,

   Растянувшись, как дым, вдоль паркета;

   Снеговым, неживым манекеном,

   Вся в муар серебристый одета.


   Там народ мой — без крова; суровый

   Мой народ в униженье и плене.

   Тяжелит тебя взор мой свинцовый.

   Тонешь ты в дорогом валансьене.


   Я в полях надышался свинцами.

   Ты — кисейным, заоблачным мифом.

   Пропылишь мне на грудь кружевами,

   Изгибаясь стеклярусным лифом.


   Или душу убил этот грохот?

   Ты молчишь, легкий локон свивая

   Как фонтан, прорыдает твой хохот,

   Жемчуговую грудь изрывая.


   Ручек матовый мрамор муаром

   Задымишь, запылишь. Ты не слышишь?

   Мне в лицо ароматным угаром

   Ветер бледнопуховый всколышешь


   1909?

   Серебряный Колодезь

   Заснувший дом. Один, во мгле

   Прошел с зажженною лучиною.

   На бледном, мертвенном чета

   Глухая скорбь легла морщиною.

   Поджег бумаги. Огонек

   Заползал синей, жгучей пчелкою.

   Он запер двери на замок,

   Объятый тьмой студеной, колкою.

   Команда в полночь пролетит

   Над мостовой сырой и тряскою —

   И факел странно зачадит

   Над золотой, сверкнувшей каскою.

   Вот затянуло серп луны.

   Хрустальные стрекочут градины.

   Из белоструйной седины

   Глядят чернеющие впадины.

   Седины бьются на челе.

   Проходит улицей пустынною…

   На каланче в туманной мгле

   Взвивается звезда рубинная.

   1905

   Петербург

   Сквозь пыльные, желтые клубы

   Бегу, распустивши свой зонт.

   И дымом фабричные трубы

   Плюют в огневой горизонт.


   Вам отдал свои я напевы —

   Грохочущий рокот машин,

   Печей раскаленные зевы!

   Всё отдал; и вот — я один.


   Пронзительный хохот пролетки

   На мерзлой гремит мостовой.

   Прижался к железной решетке —

   Прижался: поник головой…


   А вихри в нахмуренной тверди

   Волокна ненастные вьют; —

   И клены в чугунные жерди

   Багряными листьями бьют.


   Сгибаются, пляшут, закрыли

   Окрестности с воплем мольбы,

   Холодной отравленной пыли —

   Взлетают сухие столбы.


   1904

   Москва

   И огненный хитон принес,

   И маску черную в кардонке.

   За столиками гроздья роз

   Свой стебель изогнули тонкий.


   Бокалы осушал, молчал,

   Камелию в петлицу фрака

   Воткнул и в окна хохотал

   Из душного, ночного мрака —


   Туда, — где каменный карниз

   Светился предрассветной лаской,—

   И в рдяность шелковистых риз

   Обвился и закрылся маской,


   Прикидываясь мертвецом…

   И пенились — шипели вина.

   Возясь, перетащили в дом

   Кровавый гроб два арлекина.


   Над восковым его челом

   Крестились, наклонились оба —

   И полумаску молотком

   Приколотили к крышке гроба.


   Один — заголосил, завыл

   Над мертвым на своей свирели;

   Другой — цветами перевил

   Его мечтательных камелий.


   В подставленный сосуд вином

   Струились огненные росы,

   Как прободал ему жезлом

   Грудь жезлоносец длинноносый.


   1906

   Мюнхен

   Посвящается современными арлекинам

   Мы шли его похоронить

   Ватагою беспутно сонной.

   И в бубен похоронный бить

   Какой-то танец похоронный


   Вдруг начали. Мы в колпаках

   За гробом огненным вопили

   И фимиам в сквозных лучах

   Кадильницами воскурили.


   Мы колыхали красный гроб;

   Мы траурные гнали дроги,

   Надвинув колпаки на лоб…

   Какой-то арлекин убогий —


   Седой, полуслепой старик —

   Язвительным, немым вопросом

   Морщинистый воскинул лик

   С наклеенным картонным носом.


   Горбатился в сухой пыли.

   Там в одеянии убогом

   Надменно выступал вдали

   С трескучим, с вытянутым рогом —


   Герольд, предвозвещавший смерть;

   Там лентою вилась дорога;

   Рыдало и гремело в твердь

   Отверстие глухого рога.


   Так улиц полумертвых строй

   Процессия пересекала;

   Рисуясь роковой игрой,

   Паяц коснулся бледно-алой —


   Камелии: и встал мертвец,

   В туман протягивая длани;

   Цветов пылающий венец

   Надевши, отошел в тумане —


   Показывался здесь и там;

   Заглядывал — стучался в окна;

   Заглядывал — врывался в храм,

   Сквозь ладанные шел волокна.


   Предвозвещая рогом смерть,

   О мщении молил он бога:

   Гремело и рыдало в твердь

   Отверстие глухого рота.


   «Вы думали, что умер я —

   Вы думали? Я снова с вами.

   Иду на вас, кляня, грозя

   Моими мертвыми руками.


   Вы думали — я был шутом?..

   Молю, да облак семиглавый

   Тяжелый опрокинет гром

   На род кощунственный, лукавый!»


   Ноябрь 1906

   Мюнхен

   Опять над нею залучился

   Сияньем свадебный венец.

   За нею в дрогах я тащился,

   Неуспокоенный мертвец.

   Сияла грешным метеором

   Ее святая красота.

   Из впадин ей зияла взором

   Моя немая пустота.

   Ее венчальные вуали

   Проколебались мне в ответ.

   Ее глаза запеленали

   Воспоминанья прежних лет.

   На череп шляпу я надвинул.

   На костяные плечи — плед.

   Жених бледнел и брови сдвинул,

   Как в дом за ними шел я вслед.

   И понял он, что обвенчалась

   Она не с ним, а с мертвецом.

   И молча ярость занималась

   Над бледно бешеным лицом.

   Над ней склоняюсь с прежней лаской;

   И ей опять видны, слышны:

   Кровавый саван, полумаска,

   Роптанья страстные струны,

   Когда из шелестящих складок

   Над ней клонюсь я, прежний друг.

   И ей невыразимо гадок

   С ней почивающий супруг.

   1906

   Серебряный Колодезь

   Толпы рабочих в волнах золотого заката.

   Яркие стяги свиваются, плещутся, пляшут.


   На фонарях, над железной решеткой,

   С крыш над домами

   Платками

   Машут.


   Смеркается.

   Месяц серебряный, юный

   Поднимается.


   Темною лентой толпа извивается.

   Скачут драгуны.


   Вдоль оград, тротуаров, — вдоль скверов,

   Над железной решеткой,—

   Частый, короткий

   Треск

   Револьверов.


   Свищут пули, кося…

   Ясный блеск

   Там по взвизгнувшим саблям взвился.


   Глуше напев похорон.

   Пули и плачут, и косят.

   Новые тучи кровавых знамен —

   Там, в отдаленье — проносят.


   1906

   Москва

   Пока над мертвыми людьми

   Один ты не уснул, дотоле

   Цепями ржавыми греми

   Из башни каменной о воле.


   Да покрывается чело,—

   Твое чело, кровавым потом.

   Глаза сквозь мутное стекло —

   Глаза — воздетые к высотам.


   Нальется в окна бирюза,

   Воздушное нальется злато.

   День — жемчуг матовый — слеза —

   Течет с восхода до заката.


   То серый сеется там дождь,

   То — небо голубеет степью.

   Но здесь ты, заключенный вождь,

   Греми заржавленною цепью.


   Пусть утро, вечер, день и ночь —

   Сойдут — лучи в окно протянут:

   Сойдут — глядят: несутся прочь.

   Прильнут к окну — и в вечность канут.


   Июнь 1907

   Петровское

   Над рестораном сноп ракет

   Взвивается струею тонкой.

   Старик в отдельный кабинет

   Вон тащит за собой ребенка.

   Над лошадиною спиной

   Оголена, в кисейной пене,—

   Проносится — ко мне, за мной!

   Проносится по летней сцене.

   Прощелкает над ней жокей —

   Прощелкает бичом свистящим.

   Смотрю… Осанистый лакей

   С шампанским пробежал пьянящим.

   И пенистый бокал поднес…

   Вдруг крылья ярко-красной тоги

   Так кто-то над толпой вознес —

   Бежать бы: неподвижны ноги.

   Тяжелый камень стекла бьет —

   Позором купленные стекла.

   И кто-то в маске восстает

   Над мертвенною жизнью, блеклой.

   Волнуются: смятенье, крик.

   Огни погасли в кабинете; —

   Оттуда пробежал старик

   В полузастегнутом жилете,—

   И падает, — и пал в тоске

   С бокалом пенистым рейнвейна

   В протянутой, сухой руке

   У тиховейного бассейна;—

   Хрипит, проколотый насквозь

   Сверкающим, стальным кинжалом:

   Над ним склонилось, пролилось

   Атласами в сиянье алом —

   Немое домино: и вновь,

   Плеща крылом атласной маски,

   С кинжала отирая кровь,

   По саду закружилось в пляске.

   1906

   Серебряный Колодезь

   Он в черной маске, в легкой красной тоге.

   И тога щелком плещущим взлетела.

   Он возглашает: «Будете как боги».

   Пришел. Стоит. Но площадь опустела.

   А нежный ветер, ветер тиховейный,

   К его ногам роняет лист каштана.

   Свеваясь пылью в зеркало бассейна

   Кипит, клокочет кружево фонтана.

   Вознес лампаду он над мостовою,

   Как золотой, как тяжковесный камень.

   И тучей искр взлетел над головою

   Ее палящий, бледный, чадный пламень.

   Над головой дрожит венок его из елки.

   Лампаду бросил. Пламя в ней угасло.

   О мостовую звякнули осколки.

   И пролилось струёй горящей масло.

   За ним следят две женщины в тревоге

   С перил чугунных, каменных балконов.

   Шурша, упали складки красной тоги

   На гриву черных, мраморных драконов.

   Открыл лицо. Горит в закатной ласке

   Оно пятном мертвеющим и мрачным.

   В точеных пальцах крылья полумаски

   Под ветром плещут кружевом прозрачным.

   Холодными прощальными огнями

   Растворены небес хрустальных склоны.

   Из пастей золотыми хрусталями

   В бассейн плюют застывшие драконы.

   1906

   Мюнхен

   Я фонарь

   Отдаю изнемогшему брату.


   Улыбаюсь в закатный янтарь,

   Собираю душистую мяту.


   Золотым огоньком

   Скорбный путь озаряю.


   За убогим столом

   С бедняком вечеряю.


   Вы мечи

   На меня обнажали.


   Палачи,

   Вы меня затерзали.


   Кровь чернела, как смоль,

   Запекаясь на язве.


   Но старинная боль

   Забывается разве?


   Чадный блеск, смоляной,

   Пробежал по карнизам.


   Вы идете за мной,

   Прикасаясь к разодранным ризам.


   — «Исцели, исцели

   Наши темные души…»


   Ветер листья с земли

   Взвеет шелестом в уши…


   Край пустынен и нем.

   Нерассветная твердь.


   О, зачем

   Не берет меня смерть!


   1906

   Мюнхен

   Я забыл. Я бежал. Я на воле.

   Бледным ливнем туманится даль.

   Одинокое, бедное поле,

   Сиротливо простертое вдаль.


   Не страшна ни печаль, ни тоска мне:

   Как терзали — я падал в крови:

   Многодробные, тяжкие камни

   Разбивали о кости мои.


   Восхожу в непогоде недоброй

   Я лицом, просиявшим как день.

   Пусть дробят приовражные ребра

   Мою черную, легкую тень!


   Пусть в колючих, бичующих прутьях

   Изодрались одежды мои.

   Почивают на жалких лоскутьях

   Поцелуи холодной зари.


   Над простором плету, неподвижен,

   Из колючей крапивы венок.

   От далеких поникнувших хижин

   Подымается тусклый дымок.


   Ветер, плачущий брат мой, — здесь тихо.

   Ты пролей на меня свою сонь.

   Исступленно сухая гречиха

   Мечет под ноги яркий огонь.


   1907

   Париж

   Я вышел из бедной могилы.

   Никто меня не встречал —

   Никто: только кустик хилый

   Облетевшей веткой кивал.


   Я сел на могильный камень…

   Куда мне теперь идти?

   Куда свой потухший пламень —

   Потухший пламень… — нести.


   Собрала их ко мне — могила.

   Забыли все с того дня.

   И та, что — быть может — любила,

   Не узнает теперь меня.


   Испугаю их темью впадин;

   Постучусь — они дверь замкнут.

   А здесь — от дождя и градин

   Не укроет истлевший лоскут.


   Нет. — Спрячусь под душные плиты…

   Могила, родная мать,

   Ты одна венком разбитым

   Не устанешь над сыном вздыхать.


   Январь 1907

   Париж

   В. В. Владимирову

   Средь каменьев меня затерзали:

   Затерзали пророка полей.

   Я на кость — полевые скрижали —

   Проливаю цветочный елей.


   Облечен в лошадиную кожу,

   Песью челюсть воздев на чело,

   Ликованьем окрестность встревожу,—

   Как прошло: всё прошло — отошло.


   Разразитесь, призывные трубы,

   Над раздольем осенних полей!

   В хмурый сумрак оскалены зубы

   Величавой короны моей.


   Поле — дом мой. Песок — мое ложе.

   Полог — дым росянистых полян.

   Загорбатится с палкой прохожий —

   Приседаю покорно в бурьян.


   Ныне, странники, с вами я: скоро ж

   Дымным дымом от вас пронесусь —

   Я — просторов рыдающих сторож,

   Исходивший великую Русь.


   Январь 1907

   Париж

   Песчаные, песчаные бугры,—

   Багряные от пиршества заката.

   Пространств моих восторги и пиры

   В закатное одеты злато.

   Вовек в степи пребуду я — аминь!

   Мои с зарей — с зарею поцелуи!

   Вовек туда — в темнеющую синь

   Пространств взлетают аллилуйи.

   Косматый бог, подобием куста

   Ко мне клонясь, струит росу листвою

   В мои, как маки, яркие уста,—

   Да прорастут они травою.

   Твой ныне страж убогих этих мест

   Я, старый бог, степной завет исполню:

   Врагов твоих испепелю окрест,

   Прияв трезубец жарких молний.

   Пред ним простерт, взываю: «Отче наш».

   Бурмидским жемчугом взлетело утро.

   Косматый бог лист лазурь из чаш

   И водопад из перламутра.

   Заря горит: ручьи моих псалмов

   Сластят уста молитвою нехитрой.

   На голове сапфиром васильков

   Вся прозябающая митра.

   1908

   Серебряный Колодезь

   Н. Н. Русову

   Я помню день: враги с окрестных сел

   Восстали на меня — и вот: погибли,

   Когда на них молитвенно пошел,

   Закляв словами травных библий.

   Когда, как месть, волшебств туманный ток,

   Дымящийся росою и ветрами,

   Подъяв, заклятьем пролил на восток

   Над охладненными лугами.

   Эй. ты! Падешь, коль вновь возмнишь восстать

   На божество, как пал в веках твой прадед,—

   И мой репейник бешеный, как тать,

   Иглою шип под сердцем всадит.

   Я вольный поп: и ныне, как и встарь,

   Сюда кустом на брань рукоположен.

   И вещий — сам. И вещий мой алтарь

   Из крепких, красных камней сложен.

   Колючий клир (ревнивое репье) —

   Мои прозябшие цветами прихожане —

   Вознес над вами, скрыв лицо мое,

   Благославляющие длани.

   Вот соберу с болот зеленый хвощ,

   От ульев — мед, от нивы — колос хлебный!

   Teкут века… Я утро, день и нощь

   Служу целебные молебны.

   Цветись, цветок, — и в ветер венчик кинь!

   Взлетайте выше, ладанные струи!

   Вовек туда, в темнеющую синь

   Пространств восходят аллилуйи.

   Медовый ветр струит густой елей,

   Cлacтит уста и льется быстротечно.

   Стоят холмы, подъяв престол полей

   Тысячелетия, извечно.

   И космами над синею водой

   Вдали поник в бунтующей порфире

   Сердитый бог с зеленой бородой —

   Последний бог в пустынном мире.

   Твой вопль глухой гудит, летит, твердит,—

   Твердит в поля. лиет елей и стынет;

   Зеленой хлябью вновь — и вновь — вскипит,

   Листвяной купой хладно хлынет.

   Из уст твоих — златые словеса!

   Из уст дуплистых, сластно в высь кидаясь,

   Они туда — в немые небеса

   Текут, потоком изливаясь.

   Как возвещу в простор окрестных сел

   Сладчайших уст, о куст порфирородный,—

   Как возвещу бунтующий глагол,

   Неизреченный и свободный.

   Из вековой, из царственной глуши

   Ты — сук сухой наставя, как трезубец,—

   Туда — во мрак трухлявой их души

   Грозишь, косматый душегубец.

   1908

   Серебряный Колодезь

   Б. К. Зайцеву

   Века текут… И хрипло рухнул в лог

   Старинный куст, изъеденный судьбою.

   А я в слезах простерт у мшистых ног,

   Как дым кадильный пред тобою.

   В последний раз дупло — твое дупло —

   Лобзаю я, наполненное гнилью.

   Века текут; что было, то прошло.

   Ты прорастешь седою былью.

   Медвяных трав касается мой лоб.

   Испив елей, и ныне, как намедни,

   В последний раз — твой верный, старый поп —

   Я здесь служу свои обедни.

   Над золотой, вечернею рекой

   Свивают кольца облачные змии

   Скорей, скорей, — о поле, упокой

   В твоей бездомной киновии.

   Меня прими, — в простор простертый гроб!

   Рассейтесь вы, как дым, седые бредни!

   В последний раз — твой верный, старый поп —

   Я здесь служу свои обедни.

   1908

   Серебряный Колодезь

   Ушел я раннею весной.

   В руках протрепетали свечи.

   Покров линючей пеленой

   Обвил мне сгорбленные плечи,


   И стан — оборванный платок.

   В надорванной груди — ни вздоха.

   Вот приложил к челу пучок

   Колючего чертополоха;


   На леденистое стекло

   Ногою наступил и замер…

   Там — время медленно текло

   Средь одиночных, буйных камер.


   Сложивши руки, без борьбы,

   Судьбы я ожидал развязки.

   Безумства мертвые рабы

   Там мертвые свершали пляски:


   В своих дурацких колпаках,

   В своих ободранных халатах,

   Они кричали в желтый прах,

   Они рыдали на закатах.


   Там вечером, — и нем, и строг —

   Вставал над крышами пустыми

   Коралловый, кровавый рог

   В лазуревом, но душном дыме.


   И как повеяло весной,

   Я убежал из душных камер;

   Упился юною луной;

   И средь полей блаженно замер;


   Мне проблистала бледность дня;

   Пушистой вербой кто-то двигал;

   Но вихрь танцующий меня

   Обсыпал тучей льдяных игол.


   Мне крова душного не жаль.

   Не укрываю головы я.

   Смеюсь — засматриваюсь вдаль:

   Затеплил свечи восковые,


   Склоняясь в отсыревший мох;

   Кидается на грудь, на плечи —

   Чертополох, чертополох:

   Кусается — и гасит свечи.


   И вот свеча моя, свеча,

   Упала — в слякоти дымится;

   С чела, с кровавого плеча

   Кровавая струя струится.


   Лежу… Засыпан в забытье

   И тающим, и нежным снегом,

   Слетающим — на грудь ко мне,

   К чуть прозябающим побегам.


   1904–1906

   Москва

   В тот час, когда над головой

   Твой враг прострет покров гробницы,—

   На туче вспыхнет снеговой

   Грозящий перст моей десницы.

   Над темной кущей

   Я наплываю облаком, встающим

   В зное.

   Мой глас звучит,

   Колебля рожь.

   Мой нож

   Блестит

   Во имя Бога —

   — Обломок месячного рога

   Сквозь облако немое.

   Всхожу дозором

   По утрам

   Окинуть взором

   Вражий стан;

   И там —

   На бледнооблачной гряде

   Стою с блеснувшим копием,

   Подобным утренней звезде

   Своим алмазным острием

   Пронзившим веющий туман.

   1905

   Дедово

   Пришли и видят — я брожу

   Средь иглистых чертополохов.

   И вот опять в стенах сижу

   В очах — нет слез, в груди — нет вздохов.


   Мне жить в застенке суждено.

   О, да — застенок мой прекрасен.

   Я понял все. Мне все равно.

   Я не боюсь. Мой разум ясен.


   Да, — я проклятие изрек

   Безумству в высь взлетевших зданий.

   Вам не лишить меня вовек

   Зари текучих лобызаний.


   Моей мольбой, моим псалмом

   Встречаю облак семиглавый,

   Да оборвет взрыдавший гром

   Дух празднословия лукавый.


   Мне говорят, что я — умру,

   Что худ я и смертельно болен,

   Но я внимаю серебру

   Заклокотавших колоколен.


   Уйду я раннею весной

   В линючей, в пламенной порфире

   Воздвигнут в дали ледяной

   Двузвездный, блещущий дикирий.


   1907

   Москва

   Рой отблесков. Утро: опять я свободен и волен.

   Открой занавески: в алмазах, в огне, в янтаре

   Кресты колоколен. Я болен? О нет — я не болен.

   Воздетые руки горе на одре — в серебре.


   Там в пурпуре зори, там бури — ив пурпуре бури.

   Внемлите, ловите: воскрес я — глядите: воскрес.

   Мой гроб уплывает — золотой в золотые лазури.


   Поймали, свалили; на лоб положили компресс.


   1907

   Париж

   Лежу в цветах онемелых,

   Пунцовых,—

   В гиацинтах розовых и лиловых,

   И белых.

   Без слов

   Вознес мой друг —

   Меж искристых блесток

   Парчи —

   Малиновый пук

   Цветов —

   В жестокий блеск

   Свечи.

   Приходите, гостьи и гости,—

   Прошепчите: «О Боже»,

   Оставляя в прихожей

   Зонты и трости:

   Вот — мои кости…

   Чтоб услышать мне смех истерический,—

   Возложите венок металлический!

   Отпевание, рыдания

   В сквозных, в янтарных лучах:

   До свидания —

   В местах,

   Где нет ни болезни, ни воздыхания!

   Дьякон крякнул,

   Кадилом звякнул:

   «Упокой, Господи, душу усопшего раба

   твоего…»

   Вокруг —

   Невеста, любовница, друг

   И цветов малиновый пук,

   А со мной — никого,

   Ничего.

   Сквозь горсти цветов онемелых,

   Пунцовых —

   Савана лопасти —

   Из гиацинтов лиловых

   И белых —

   Плещут в загробные пропасти.

   1906

   Серебряный Колодезь

   Со мной она —

   Она одна.

   В окнах весна.

   Свод неба синь.

   Облака летят.

   А в церквах звонят:

   «Дилинь динь-динь…»

   В черном лежу сюртуке,

   С желтым —

   С желтым

   Лицом;

   Образок в костяной руке.

   Дилинь бим-бом!

   Нашел в гробу

   Свою судьбу.

   Сверкнула лампадка.

   Тонуть в неземных

   Далях —

   Мне сладко.

   Невеста моя зарыдала,

   Крестя мне бледный лоб.

   В креповых, сквозных

   Вуалях

   Головка ее упала —

   В гроб…

   Ко мне прильнула:

   Я обжег лицо ее льдом.

   Кольцо блеснуло

   На пальце моем.

   Дилинь бим-бом!

   1906

   Серебряный Колодезь

   Венки снимут —

   Гроб поднимут —

   Знаю,

   Не спросят.

   Над головами

   Проплываю

   За венками —

   Выносят —

   В дымных столбах,

   В желтых свечах,

   В красных цветах —

   Ах!..

   Там колкой

   Елкой,—

   Там можжевельником

   Бросят

   На радость прохожим

   бездельникам —

   Из дому

   Выносят.

   Прижался

   Ко лбу костяному

   Венчик.

   Его испугался

   Прохожий младенчик.

   Плыву мимо толп,

   Мимо дворни

   Лицом —

   В телеграфный столб,

   В холод горний.

   Толпа отступает.

   Служитель бюро

   Там с иконой шагает,

   И плывет серебро

   Катафалка.

   Поют,

   Но не внемлю.

   И жалко,

   И жалко,

   И жалко

   Мне землю.

   Поют, поют:

   В последний

   Приют

   Снесут

   С обедни —

   Меня несут

   На страшный суд.

   Кто-то там шепчет невнятно:

   «Твердь — необъятна».

   Прильнула и шепчет невнятно

   Мне бледная, бледная смерть.

   Мне приятно.

   На желтом лице моем выпали

   Пятна.

   Цветами —

   Засыпали.

   Устами —

   Прославили.

   Свечами —

   Уставили.

   1906

   Серебряный Колодезь

   Н. И. Петровской

   Золотому блеску верил,

   А умер от солнечных стрел.

   Думой века измерил,

   А жизнь прожить не сумел.


   Не смейтесь над мертвым поэтом:

   Снесите ему цветок.

   На кресте и зимой и летом

   Мой фарфоровый бьется венок.


   Цветы на нем побиты.

   Образок полинял.

   Тяжелые плиты.

   Жду, чтоб их кто-нибудь снял.


   Любил только звон колокольный

   И закат.

   Отчего мне так больно, больно!

   Я не виноват.


   Пожалейте, придите;

   Навстречу венком метнусь.

   О, любите меня, полюбите —

   Я, быть может, не умер, быть может,

   проснусь —

   Вернусь!


   Январь 1907

   Париж

   К небу из душных гробов

   Головы выше закинем:

   Видишь — седых облачков

   Бледные пятна на синем.

   Ринемся к ним

   Сквозь это марево пыли.

   Плавно взлетим

   Взмахом серебряных крылий.

   Память о прошлом уснет.

   Робко на облако встанем.

   В синий пролет

   Робко заглянем.

   В страхе замрем

   Грустны и немы,

   И не поймем,

   Где мы.

   Белый атлас.

   Свод полнозвездный…

   Приняли нас

   Вечные бездны.

   1904

   Серебряный Колодезь

   Я в струе воздушного тока,

   Восстану на мертвом одре

   Закачается красное око

   На упавшем железном кресте.

   Мне подножие — мраморный камень,

   Но я встану, омят бирюзой.

   На ланитах заискрится пламень

   Самоцветной, как день, слезой.

   Скоро, скоро — сквозным я духом

   Неотвратно приду за ней,

   Облеченный бледным воздухом,

   Как вуалью все тех же дней.

   И к ней воздушный скиталец —

   Прижму снеговое лицо.

   Наденет она на палец

   Золотое мое кольцо.

   Знаю все: в сквозные вуали

   И в закатный красный янтарь,

   Облечемся, — царица, царь.

   Был окован могилой сырою,

   Надо мною качался крест.

   А теперь от людей укрою

   Ее колыбелью звезд.

   1907

   Москва

   З. Н. Гиппиус

   Свежеет. Час условный.

   С полей прошел народ.

   Вся в розовом поповна

   Идет на огород.


   В руке ромашек связка.

   Под шалью узел кос.

   Букетиками баска —

   Букетиками роз.


   Как пава, величава.

   Опущен шелк ресниц.

   Налево и направо

   Все пугала для птиц.


   Жеманница срывает

   То злак, то василек.

   Идет. Над ней порхает

   Капустный мотылек.


   Над пыльною листвою,

   Наряден, вымыт, чист,—

   Коломенской верстою

   Торчит семинарист.


   Лукаво и жестоко

   Блестят в лучах зари —

   Его младое око

   И красные угри.


   Прекрасная поповна,—

   Прекрасная, как сон,

   Молчит, зарделась, словно

   Весенний цвет пион.


   Молчит. Под трель лягушек

   Ей сладко, сладко млеть.

   На лик златых веснушек

   Загар рассыпал сеть.


   Крутом моркови, репы.

   Выходят на лужок.

   Танцуют курослепы.

   Играет ветерок.


   Вдали над косарями

   Огни зари горят.

   А косы лезвиями —

   Горят, поют, свистят.


   Там ряд избенок вьется

   В косматую синель.

   Поскрипывая, гнется

   Там длинный журавель.[8]


   И там, где крест железный,—

   Все ветры на закат

   Касаток стаи в бездны

   Лазуревые мчат.


   Не терпится кокетке

   (Семь бед — один ответ).

   Пришпилила к жилетке

   Ему ромашки цвет.


   А он: «Домой бы. Маша,

   Чтоб не хватились нас

   Папаша и мамаша.

   Домой бы: поздний час».


   Но розовые юбки

   Расправила. В ответ

   Он ей целует губки,

   Сжимает ей корсет.


   Предавшись сладким мукам

   Прохладным вечерком,

   В лицо ей дышит луком

   И крепким табаком.


   На баске безотчетно

   Раскалывает брошь

   Своей рукою потной,—

   Влечет в густую рожь.


   Молчит. Под трель лягушек

   Ей сладко, сладко млеть.

   На лик златых веснушек

   Загар рассыпал сеть.


   Прохлада нежно дышит

   В напевах косарей.

   Не видит их, не слышит

   Отец протоиерей.


   В подряснике холщовом

   Прижался он к окну:

   Корит жестоким словом

   Покорную жену.


   «Опять ушла от дела

   Гулять родная дочь.

   Опять не доглядела!»

   И смотрит — смотрит в ночь.


   И видит сквозь орешник

   В вечерней чистоте

   Лишь небо да скворечник

   На согнутом шесте.


   С дебелой попадьею

   Всю ночь бранится он,

   Летучею струею

   Зарницы осветлен.


   Всю ночь кладет поклоны

   Седая попадья,

   И темные иконы

   Златит уже заря.


   А там в игре любовной,

   Клоня косматый лист,

   Над бледною поповной

   Склонен семинарист.


   Колышется над ними

   Крапива да лопух.

   Кричит в рассветном дыме

   Докучливый петух.


   Близ речки ставят верши

   В туманных камышах.

   Да меркнет серп умерший,

   Висящий в облачках.


   1906

   Москва

   Клонится колос родимый.

   Боже, — внемли и подъемли

   С пажитей, с пашни

   Клубы воздушного дыма,—

   Дымные золота земли!

   Дома покой опостылил.

   Дом покидаю я отчий…

   Облаков башни

   В выси высокие вылил, —

   Вылил из золота Зодчий.

   Юность моя золотая,

   Годы, разбитые втуне!..

   К ниве озимой

   Ласково льнут, пролетая,

   Легкие, легкие луни.

   Лик мой, что в высь опрокинул,

   Светочем, Боже, исполни!

   Светоч родимый —

   В просветы светлые хлынул

   Хладными хлябями молний.

   Буду я градом исколот.

   Вихрь меня пылью замылит

   В неба лазурного холод —

   Город из золота вылит.

   1907

   Ей, помчались! Кони бойко

   Бьют копытом в звонкий лед;

   Разукрашенная тройка

   Закружит и унесет.

   Солнце, над равниной кроясь,

   Зарумянится слегка.

   В крупных искрах блещет пояс

   Молодого ямщика.

   Будет вечер: опояшет

   Небо яркий багрянец.

   Захохочет и запляшет

   Твой валдайский бубенец.

   Ляжет скатерть огневая

   На холодные снега.

   Загорится расписная

   Золотистая дуга.

   Кони встанут. Ветер стихнет.

   Кто там встретит на крыльце?

   Чей румянец ярче вспыхнет

   На обветренном лице?

   Сядет в тройку. Улыбнется.

   Скажет: «Здравствуй, молодец…»

   И опять в полях зальется

   Вольным смехом бубенец.

   Июнь 1904

   Серебряный Колодезь

   А. С. Петровскому

   Как дитя, мы свободу лелеяли,

   Проживая средь душной неволи.

   Срок прошел. Мы былое развеяли.

   Убежали в пустынное поле.

   Там, как в тюрьмах, росло наше детище;

   Здесь приветствовал стебель нас ломкий.

   Ветерок нежно рвал наше вретище.

   Мы взвалили на плечи котомки,—

   И пошли. Силой крестного знаменья

   Ты бодрил меня, бледный товарищ,

   Над простором приветствовал пламень я

   Догоравших вечерних пожарищ.

   Ветерки прошумели побегами.

   Мы, вздохнув, о страданье забыли.

   День погас. На дороге телегами

   Поднимали столбы серой пыли.

   Встало облако сизыми башнями.

   С голубых, бледнотающих вышек

   Над далекими хлебными пашнями

   Брызнул свет златоогненных вспышек.

   Зорька таяла пологом розовым.

   Где-то каркал охрипший галчонок.

   Ты смотрел, как лесом березовым

   Серп луны был и снежен, и тонок.

   1904

   Москва

   Лишь прохладой дохнул водяною,

   Порастаяли черные мысли.

   И цветов росяных надо мною

   Белоснежные кисти повисли.

   Затомлен поцелуем воздушным.

   И поклоны зеленого стебля

   Я веслом отклоняю послушным,

   Легкоструйные ткани колебля.

   Что со мною? Восторг ли, испуг ли

   В пенном кружеве струйном уносит?

   Золотые, закатные угли

   Уходящее солнце разбросит.

   Прокипев, хрустали золотые

   Разбежались от пляшущих весел.

   И смеясь, росяные цветы я

   В бирюзовое зеркало бросил.

   День сгорел — отошел: он не нужен…

   И забила по ясности зыбкой

   Пузырьками воздушных жемчужин

   Легкоплавная, юркая рыбка.

   1907

   Париж

   В. И. Иванову

   Всю-то жизнь вперед иду покорно я.

   Обернуться, вспять идти — нельзя.

   Вот она — протоптанная, торная,

   Жаром пропыленная стезя!


   Кто зовет благоуханной клятвою,

   Вздохом сладко вдаль зовет идти,

   Чтобы в день безветренный над жатвою

   Жертвенною кровью изойти?


   Лучевые копья, предзакатные.

   Изорвали грудь своим огнем.

   Напоили волны перекатные

   Ароматно веющим вином.


   Как зарей вечернею, зеленою,—

   Как поет восторг, поет в груди!

   Обрывутся полосой студеною

   Надо мной хрустальные дожди.


   Всё поля — кругом поля горбатые,

   В них найду покой себе — найду:

   На сухие стебли, узловатые,

   Как на копья острые, паду.


   Август 1906

   Серебряный Колодезь

   Вечер. Коса золотистая,

   Видишь, — в лесу замелькала осиновом.

   Ветка далекая,

   Росистая,

   Наклоняется

   В небе малиновом.

   И сорока качается

   На ней белобокая.

   Слежу за малюткою:

   С видом рассеянным

   То постоит

   Над незабудкою,

   То побежит

   За одуванчика пухом развеянным.

   Милая, ясная,

   Синеокая,—

   Засмотрелась, как белочка красная

   Проскакала по веточке, цокая.

   Ласковый, розово-матовый

   Вечер.

   В небо вознесся агатовый

   Блещущий глетчер.

   1906

   Дедово

   Откос под ногами песчаный, отлогий.

   Просторы седые открылись с откоса.

   И спелою кистью усталые ноги

   Целует и гладит мне спелое просо.

   Но облак, порфирой своей переметной

   Лизнувший по морю колосьев кипящих,

   Поплыл, оттеняя в душе беззаботной

   Немые пространства восторгов томящих.

   Я плакал: но ветром порфира воздушно,

   Как бархатом черным, — она продышала;

   И бархатом черным безвластно, послушно

   Пред солнцем, под солнцем она облетала.

   Я в солнце смеялся, но было мне больно.

   На пыльной дороге гремели колеса.

   Так ясен был день, но тревогой невольной

   Вскипело у ног медно-ржавое просо.

   1906

   Серебряный Колодезь

   П. И. Астрову

   На дворе с недавних пор

   В услуженье ты у прачки.

   День-деньской свожу на двор

   Кирпичи для стройки в тачке.

   День-деньской колю дрова,

   Отогнав тревогу.

   Все мудреные слова

   Позабыл, ей-богу!

   От зари до поздних рос

   Труд мой легок и налажен.

   Вот согнулся я, и тес

   Под рубанком срезан, сглажен.

   Вдоль бревна скользит рубанок,

   Завивая стружки.

   Там в окне я из-за банок

   Вижу взгляд подружки.

   Там глядишь ты из угла

   На зеленые березки…

   С легким присвистом пила,

   Накалясь, вопьется в доски.

   Растяжелым утюгом

   Обжигаешься и гладишь.

   Жарким, летним вечерком

   Песенку наладишь: —

   Подхвачу… Так четко бьет

   Молоток мой по стамеске:

   То взлетит, то упадет,

   Проблистав в вечернем блеске.

   1904

   Ефремов

   Г. Гюнтеру

   Я без слов: я не могу.

   Слов не надо мне.

   На пустынном берегу

   Я почил во сне.


   Не словам, — молчанью, брат,

   О, внемли, внемли.

   Мы — сияющий закат,

   Взвеянный с земли.


   Легких воздухов крутят

   Легкие моря.

   Днем и сумраком объят,—

   Я, как ты, — заря.


   Это я плесну волной

   Ветра в голубом.

   Говорю тебе одно,

   Но смеюсь — в другом.


   Пью закатную печаль —

   Красное вино.

   Знал, забыл — забыть не жаль —

   Всё забыл давно.


   Март 1906

   Москва

   Я изранен в неравном бою.

   День мои труден и горек.

   День пройдет: я тебя узнаю

   В часке тающих зорек.


   От докучных вопросов толпы

   Я в поля ухожу без ответа:

   А в полях — золотые снопы

   Беззакатного света.


   Дробный дождик в лазурь

   Нежным золотом сеет над нами:

   Бирюзовые взоры не хмурь —

   Процелуй, зацелуй ветерками.


   И опять никого Я склонен,—

   Я молюсь пролетающим часом.

   Только лен

   Провевает атласом.


   Только луг

   Чуть сверкает в сырой паутине,

   Только бледно сияющий круг

   В безответности синей.


   Февраль 1905

   Москва

   Не струя золотого вина

   В отлетающем вечере алом:

   Расплескалась колосьев волна,

   Вдоль межи пролетевшая шквалом.

   Чуть кивали во ржи васильков

   Голубые, как небо, коронки,

   Слыша зов,

   Серебристый, и чистый, и звонкий.

   Голосистый поток

   Закипал золотым водометом:

   Завернулась в платок,—

   Любовалась пролетом.

   На струистой, кипящей волне

   Наши легкие, темные тени —

   Распростерты в вечернем огне

   Без движений.

   Я сказал: «Не забудь»,

   Подавая лазурный букетик.

   Ты — головку склонивши на грудь,

   Целовала за цветиком цветик.

   1904

   Серебряный Колодезь

   Солнца эфирная кровь,

   Росный, серебряный слиток,

   Нежность, восторг и любовь.

   Вот он — пьянящий напиток

   Знай: это — я, это — я,

   Это — мои поцелуи.

   Я зачарую тебя.

   Струи, жемчужные струи!

   Если с улыбкой пройдешь

   Лугом, межой, перелеском,

   Я — в закипевшую рожь

   Брызну рассыпчатым блеском.

   Если ты пьешь, чуть дыша,

   Венчиком розовых губок,—

   Знай, молодая душа —

   Неба взметенного кубок.

   Кубок лазурный испей:

   Слаще, звончей и чудесней

   Там — меж струистых зыбей —

   Райские, райские песни.

   Сердишься, прячешь кольцо,—

   Душу грозою наполню,

   Ярые тучи в лицо

   Мечут янтарную молнью.

   1907

   Петровское

   Листочком

   Всхлипнет ветка осиновая.

   Глазочком

   Поморгает лампадка малиновая.

   Милые

   Приходят ко мне с веночком,—

   С цветами —

   Белыми, сладостными

   Цветами

   Из могилы я

   Орошаю радостными

   Моими слезами

   Цветы.

   Кругом —

   Кресты

   Каменные.

   Крутом —

   Цветы

   Да фонарики пламенные.

   1907

   Меж сиреней, меж решеток

   Бронзовых притих.

   Не сжимают черных четок.

   Пальцы рук твоих.


   Блещут темные одежды.

   Плещет темный плат.

   Сквозь опущенные вежды

   Искрится закат.


   У могил, дрожа, из келий

   Зажигать огни

   Ты пройдешь — пройдешь сквозь ели:

   Прошумят они.


   На меня усталым ликом

   Глянешь, промолчишь.

   Золотое небо криком

   Остро взрежет стриж.


   И, нарвав сирени сладкой,

   Вновь уйдешь ты прочь.

   Над пунцовою лампадкой

   Поднимаюсь в ночь.


   Саван крест росою кропит,

   Щелкнет черный дрозд,

   Да сырой туман затопит

   На заре погост.


   1906

   Дедово

   Издалека

   Прошушукаю милой

   Легким лепетом,

   Руки складывая

   На груди:

   «Приходи!»

   Над могилой

   Трепетом

   Колыхается красное око.

   Из сирени

   В тени

   Падаю,

   Руки складывая

   На груди.

   К милой

   Лепетом

   Прилечу издалека.

   Над могилой

   Трепетом

   Колыхается страстное око.

   1907

   Тужила о милом.

   Левкою

   Весною

   Носила к могилам.

   Над вечным покоем

   Стояла

   С левкоем.

   Упала

   Она на граниты.

   Бериллы, и жемчуг,

   И слезы

   Зажгли ей ланиты.

   И душные розы,

   И душные розы —

   Пурпурные —

   Могилы

   Вонею кропили.

   Вставали,

   Бродили,—

   Она

   И с ней милый.

   Они проходили

   В эфиры лазурные.

   1906

   Серебряный Колодезь

   Ты шепчешь вновь: «Зачем, зачем он

   Тревожит память мертвых дней?»

   В порфире легкой, легкий демон,

   Я набегаю из теней.


   Ты видишь — мантия ночная

   Пространством ниспадает с плеч.

   Рука моя, рука сквозная,

   Приподняла кометный меч.


   Тебе срываю месяц — чашу,

   Холодный блеск устами пей…

   Уносимся в обитель нашу

   Эфиром плещущих степей.


   Не укрывай смущенных взоров.

   Смотри — необозримый мир.

   Дожди летящих метеоров,

   Перерезающих эфир.


   Протянут огневые струны

   На лире, брошенной в миры.

   Коснись ее рукою юной:

   И звезды от твоей игры —


   Рассыплются дождем симфоний

   В пространствах горестных, земных:

   Там вспыхнет луч на небосклоне

   От тел, летящих в ночь, сквозных.


   Июль 1907

   Москва

   М. И. Сизову

   Покинув город, мглой объятый,

   Пугаюсь шума я и грохота.

   Еще вдали гремят раскаты

   Насмешливого, злого хохота.


   Там я года твердил о вечном —

   В меня бросали вы каменьями.

   Вы в исступленье скоротечном

   Моими тешились мученьями.


   Я покидаю вас, изгнанник,—

   Моей свободы вы не свяжете.

   Бегу — согбенный, бледный странник —

   Меж золотистых, хлебных пажитей.


   Бегу во ржи, межой, по кочкам —

   Необозримыми равнинами.

   Перед лазурным василечком

   Ударюсь в землю я сединами.


   Меня коснись ты, цветик нежный.

   Кропи, кропи росой хрустальною!

   Я отдохну душой мятежной,

   Моей душой многострадальною.


   Заката теплятся стыдливо

   Жемчужно-розовые полосы.

   И ветерок взовьет лениво

   Мои серебряные волосы.


   Июнь 1904

   Москва

   Шоссейная вьется дорога.

   По ней я украдкой пошел.

   Вон мертвые стены острога,

   Высокий, слепой частокол.


   А ветер обшарит кустарник.

   Просвистнет вдогонку за мной.

   Колючий, колючий татарник

   Протреплет рукой ледяной.


   Тоскливо провьётся по полю;

   Так сиверко в уши поет.

   И сердце прославит неволю

   Пространств и холодных высот.


   Я помню: поймали, прогнали —

   Вдоль улиц прогнали на суд.

   Босые мальчишки кричали:

   «Ведут — арестанта ведут».


   Усталые ноги ослабли,

   Запутались в серый халат.

   Качались блиставшие сабли

   Угрюмо молчавших солдат;


   Песчанистой пыли потоки,

   Взвивая сухие столбы,

   Кидались на бритью щеки,

   На мертвые, бледные лбы.


   Как шли переулком горбатым,

   Глядел, пробегая, в песок

   Знакомый лицом виноватым,

   Надвинув на лоб котелок.


   В тюрьму засадили. Я днями

   Лежал и глядел в потолок…

   Темнеет. Засыпан огнями

   За мной вдалеке городок.


   Ночь кинулась птицею черной

   На отсветы зорь золотых.

   Песчаника круглые зерна

   Зияют на нивах пустых.


   Я тенью ночной завернулся.

   На землю сырую пал ниц.

   Безжизненно в небо уткнулся

   Церковный серебряный шпиц.


   И ветел старинные палки;

   И галки, — вот там, и вот здесь;

   Подгорные, длинные балки:[9]

   Пустынная, торная весь.


   Сердитая черная туча.

   Тревожная мысль о былом.

   Камней придорожная куча,

   Покрытая белым крестом:


   С цигаркой в зубах среди колец

   Табачных в просторе равнин,

   Над нею склонил богомолец

   Клоки поседевших седин.


   Россия, увидишь и любишь

   Твой злой полевой небосклон.

   «Зачем ты, безумная, губишь»,—

   Гармоники жалобный стон;


   Как смотрится в душу сурово

   Мне снова багровая даль!

   Страна моя хмурая, снова

   Тебя ли я вижу, тебя ль?!


   Но слышу, бездомный скиталец,

   Погони далекую рысь,

   Как в далях шлагбаум свой палец

   Приподнял в холодную высь.


   1906

   Малевка

   В далях селенье

   Стеклами блещет надгорное.

   Рад заведенье

   Бросить свое полотерное.

   Жизнь свою муча,

   Годы плясал над паркетами.

   Дымная туча

   Вспыхнула душными светами.

   Воля ты, воля:

   Жизнь подневольная минула.

   Мельница с поля

   Руки безумные вскинула.

   В ветре над логом

   Дикие руки кувыркает.

   В логе пологом

   Лошадь испуганно фыркает.

   Нивой он, нивой

   Тянется в дальнюю сторону.

   Свищет лениво

   Старому черному ворону.

   1906

   Москва

   Жили-были я да он:

   Подружились с похорон.

   Приходил ко мне скелет

   Много зим и много лет.

   Костью крепок, сердцем прост —

   Обходили мы погост.

   Поминал со смехом он

   День веселых похорон: —

   Как несли за гробом гроб,

   Как ходил за гробом поп:

   Задымил кадилом нос.

   Толстый кучер гроб повез.

   «Со святыми упокой!»

   Придавили нас доской.

   Жили-были я да он.

   Тили-тили-тили-дон!

   Июль 1906

   Серебряный Колодезь

   Измерили верные ноги

   Пространств разбежавшихся вид.

   По твердой, как камень, дороге

   Гремит таратайка, гремит.


   Звонит колоколец невнятно.

   Я болен — я нищ — я ослаб.

   Колеблются яркие пятна

   Вон там разоравшихся баб.


   Меж копен озимого хлеба

   На пыльный, оранжевый клен

   Слетела из синего неба

   Чета ошалелых ворон.


   Под кровлю взойти да поспать бы,

   Да сутки поспать бы сподряд.

   Но в далях деревни, усадьбы

   Стеклом искрометным грозят.


   Чтоб бранью сухой не встречали,

   Жилье огибаю, как трус,—

   И дале — и дале — и дале —

   Вдоль пыльной дороги влекусь.


   1906

   Дедово

   Вспомни: ароматным летом

   В сад ко мне, любя,

   Шла: восток ковровым светом

   Одевал тебя.

   Шла стыдливо, — вся в лазурных

   В полевых цветах —

   В дымовых, едва пурпурных,

   В летних облачках.

   Вспомни: нежный твой любовник

   У ограды ждал.

   Легкий розовый шиповник

   В косы заплетал.

   Вспомни ласковые встречи —

   Вспомни: видит Бог,—

   Эти губы, эти плечи

   Поцелуем жег.

   Страсти пыл неутоленной —

   Нет, я не предам!..

   Вон ромашки пропыленной —

   Там — и там: и там —

   При дороге ветром взмыло

   Мертвые цветы.

   Ты не любишь: ты забыла —

   Всё забыла ты.

   1906

   Мюнхен

   Твои очи, сестра, остеклели:

   Остеклели — глядят, не глядят.

   Слушай! Ели, ветвистые ели

   Непогодой студеной шумят.


   Что уставилась в дальнюю просинь

   Ты лицом, побелевшим, как снег.

   Я спою про холодную осень,—

   Про отважным спою я побег.


   Как в испуге, схватившись за палку,

   Крикнул доктор: «Держи их, держи!»

   Как спугнули голодную галку,

   Пробегая вдоль дальней межи —


   Вдоль пустынных, заброшенных гумен.

   Исхлестали нас больно кусты.

   Но, сестра: говорят, я безумен;

   Говорят, что безумна и ты.


   Про осеннюю мертвую скуку

   На полях я тебе пропою.

   Дай мне бледную, мертвую руку —

   Помертвевшую руку свою:


   Мы опять убежим; и заплещут

   Огневые твои лоскуты.

   Закружатся, заплещут, заблещут,

   Затрепещут сухие листы.


   Я бегу… А ты?


   1906

   Москва

   Мои пальцы из рук твоих выпали.

   Ты уходишь — нахмурила брови.


   Посмотри, как березки рассыпали

   Листья красные дождиком крови.


   Осень бледная, осень холодная,

   Распростертая в высях над нами.


   С горизонтов равнина бесплодная

   Дышит в ясную твердь облаками.


   1906

   Мюнхен

1

   Куда ни глянет

   Ребенок в детстве,

   Кивая, встанет

   Прообраз бедствий.

   А кто-то, древний,

   Полночью душной

   Окрест в деревни

   Зарницы точит —

   Струёй воздушной

   В окно бормочет:

   «В моем далеком

   Краю истают

   Годины.

   Кипя, слетают

   Потоком

   Мои седины:

   Несут, бросают

   Туда:

   Слетают

   Года —

   Туда, в стремнины…»

   Слетают весны.

   Слетают зимы.

   Вскипают сосны.

   Ты кто, родимый?

   — «Я — время…»

2

   Много ему, родненькому, лет:

   Волосы седые, как у тучек.

   — Здравствуй, дед!

   — Здравствуй, внучек!

   — Хочешь, дам тебе цветок:

   Заплету лазуревый венок.

   Аукается да смеется,

   Да за внучком, шамкая, плетется.

   Он ли утречком румяным — нам клюкою не грозит?

   Он ли ноченькою темной под окошком не стучит?

   Хата его кривенькая с краю:

   Прохожу — боюсь: чего — не знаю.

3

   Как токи бури,

   Летят годины.

   Подкосит ноги

   Старик и сбросит

   В овраг глубокий,—

   Не спросит.

   Власы в лазури —

   Как туч седины.

   Не серп двурогий —

   Коса взлетела

   И косит.

   Уносит зимы.

   Уносит весны.

   Уносит лето.

   С косой воздетой

   Укрылся в дымы:

   Летит, покрытый

   Туманным мохом.

   Коси, коси ты,—

   Коси ты,

   Старик родимый!

   Паду со вздохом

   Под куст ракиты.

4

   Пусть жизни бремя

   (Как тьмой объять!)

   Нам путь означит,

   А Время,

   Старик косматый,

   Над нами плачет.

   Несутся весны.

   Несутся зимы.

   Коси, коси ты,—

   Коси ты,

   Старик родимый!

   1909?

   Москва

   Л. Л. Кобылинскому

1

   Вижу скорбные дали зимы,

   Ветер кружева вьюги плетет.


   За решеткой тюрьмы

   Вихрей бешеный лет.


   Жизнь распыляется сном —

   День за днем.


   Мучают тени меня

   В безднах и ночи, и дня.


   Плачу: мне жалко

   Былого.


   Времени прялка

   Вить

   Не устанет нить

   Веретена рокового.


   Здесь ты терзайся, юдольное племя:

   В окнах тюрьмы —

   Саван зимы.


   Время,

   Белые кони несут;

   Грива метельная в окна холодные просится;


   Скок бесконечных минут

   В темные бездны уносится.


   Здесь воздеваю бессонные очи,—

   Очи,

   Полные слез и огня.


   Рушусь известно в провалы я ночи

   Здесь с догорающим отсветом дня.


   В окнах тюрьмы —

   Скорбные дали,—

   Вуали

   Зимы.

2

   Ночь уходит. Луч денницы

   Гасит иглы звезд.


   Теневой с зарей ложится

   Мне на грудь оконный крест.


   Пусть к углу сырой палаты

   Пригвоздили вновь меня:


   Улыбаюсь я, распятый —

   Тьмой распятый в блеске дня.


   Простираю из могилы

   Руки кроткие горе,


   Чтоб мой лик нездешней силой

   Жег, и жег, и жег в заре,


   Чтоб извечно в мире сиром,

   Вечным мертвецом,


   Повисал над вами с миром

   Мертвенным челом —


   На руках своих пронзенных,

   В бледном блеске звезд…


   Вот на плитах осветленных

   Теневой истаял крест —


   Гуще тени. Ярче звуки.

   И потоки тьмы.


   Распластал бесцельно руки

   На полу моей тюрьмы.

3

   Плачу. Мне жалко

   Света дневного.


   Времени прялка

   Вновь начинает вить

   Нить

   Веретена рокового.


   Время белые кони несут:

   В окна грива метельная просится;


   Скок бесконечных минут

   В неизбежность уносится.


   Воздеваю бессонные очи —

   Очи,

   Полные слез и огня,

   Я в провалы зияющей ночи,

   В вечереющих отсветах дня.


   1905

   Москва

notes

Примечания

   Большая дорога.

   Боров, кабан.

   Такая молодая… Какой ангел… (фр.).

   Складная шляпа, цилиндр на пружинах (фр.).

   Переулок в Москве

   Я люблю тебя, Полин…(фр.).

   Дедушка (фр.).

   Колодезь

   Овраги.


Источник: http://www.libros.am/book/read/id/138049/slug/pepel-4


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Белый Андрей. Пепел Аннотация: Сборник стихотворений С днем рождения гиф мальчику


Стих пепел андрея белого Стих пепел андрея белого Стих пепел андрея белого Стих пепел андрея белого Стих пепел андрея белого Стих пепел андрея белого Стих пепел андрея белого Стих пепел андрея белого


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ